Секреты Шерлока Холмса

История, изложенная ниже, без сомнения, принадлежит к числу самых поразительных дел, когда-либо раскрытых Шерлоком Холмсом. Даже сейчас, спустя десятилетия, я поражаюсь как необычайной проницательности моего дорогого друга, воистину опередившего лучшие умы своей эпохи, так и дьявольскому коварству, сгубившему душу разоблачённого им злоумышленника — тоже одарённого человека. Теперь, когда главного фигуранта этих мрачных событий ждёт лишь высший суд, а современная наука подтвердила всё то, о чём Холмс мог лишь догадываться, настало время сообщить миру подлинную правду об этих событиях. Итак, я расскажу, что же именно произошло с мистером Томасом Хеберденом, младшим представителем знаменитого некогда семейства. Осенью 1902-го года Холмс по большей части скучал и редко покидал пределы знаменитой уже квартиры на Бейкер-стрит: после опасного и скандального дела со «знатным клиентом» он неизменно отказывался от участия в тривиальных, как он сам считал, делах, что подкидывали ему Лестрейд и Брэдстрит, и удостаивал своим вниманием лишь немногих посетителей. В ту пору он уже поговаривал о желании вовсе удалиться от дел и предпочесть пчеловодство распутыванию криминальных тайн; я же, в свою очередь, переехал на Квин-Эннс-Гейт, снова вернулся к врачебной практике и подумывал о скорой женитьбе. Порою я навещал Холмса в надежде услышать какую-нибудь новую невероятную историю, но мой друг день ото дня оставлял меня без материала для моих скромных сочинений. В один из удивительно ясных октябрьских дней ко мне пожаловал новый пациент. Я впервые тогда увидел этого обаятельного мужчину средних лет с щегольскими, чёрными как смоль усами, но первые несколько мгновений не мог отделаться от острого чувства déjà vu, которое, впрочем, прояснилось, едва джентльмен заговорил. — Мистер Томас Хеберден, — слегка стеснительно представился мой пациент, не без труда усаживаясь в кресло: левая нога у него была в гипсе, и он вынужден был опираться на костыль. — Ба! — невольно вырвалось у меня. — Неужели я имею честь принимать… — Да-да, единственного сына профессора Дональда Хебердена, — не без удовольствия ответил тот. — Вы, как специалист, должно быть, знакомы с его работами о… — Профессор Хеберден читал у меня лекции в Лондонском университете. Кроме того, незадолго до моего возвращения в Кенсингтон там держал практику ничуть не менее знаменитый нынче в Лондоне доктор Алан Хеберден — надо полагать… — Мой кузен, — снова перебил меня мистер Хеберден. — Старший. А младший, Уильям, держит прекрасную аптеку в Сент-Джонс-Вуде, на короткой ноге с лучшими фармацевтами и даёт мне замечательную скидку. Сыновья Амброза Хебердена, тоже врача и тоже профессора, моего дядюшки, стало быть. — Что ж, мистер Хеберден, вы родились в семье, о которой может лишь мечтать любой человек со слабым здоровьем. А сами вы, надо полагать, не решились продолжить семейное дело? — О нет, доктор, я всего лишь клерк в брокерской конторе в Сити. Когда-то сам пытался играть на бирже, но пришлось признать, что у других это получается лучше… К наукам я по своему складу ума тоже оказался совершенно не приспособлен, но что ж! на жизнь не жалуюсь, дела мои идут неплохо, а моя семья ни разу ещё не отказала мне в помощи. Я всегда наблюдаюсь у Алана, но вообще-то отличаюсь завидной крепостью тела и духа. По крайней мере, так было до недавней поры. Сперва меня начали мучить недомогания, дрожь и слабость безо всякой причины, затем этот чёртов перелом — первый в жизни, заметьте, а ведь в университете я играл в регби! А Алан в мой последний визит насоветовал мне такого, что… — мистер Хеберден заговорщически понизил голос. — Я и вовсе решил, что от переработок он слегка тронулся рассудком. — Что же такого сказал вам ваш знаменитый кузен, что вы решили обратиться за советом к врачу со стороны? — спросил я в некотором недоумении. — Понимаете, доктор, — продолжил Хеберден тем же таинственным тоном, — в нашу последнюю встречу я пожаловался, что кости мои будто рассыпаются, а разум совсем стал некрепок. Перелому ноги уже больше двух месяцев, а голова болит от малейшего напряжения мысли. Бывают дни, когда я так опасаюсь распластаться со своим тяжеленным костылем на дороге, что пыткой для меня становится путь от двери до стоянки кэба. Да и куда мне теперь ездить, если и в конторе, и за картами в клубе от меня никакого толку! Когда я изложил Алану всю историю своих мучений, он не только не испугался за меня, а напротив, заявил, что, хоть это может быть не очевидно, но вообще-то для джентльмена своего возраста я в прекрасной форме, хоть принимай меня за лабораторный образец! Его послушать — так получается, что единственное, что мне бы не помешало, — это зайти в Риджентс-парк после работы да согреться рюмочкой шерри дома. Как по-вашему, доктор, хорошо ли хромому калеке слоняться по городу? Да и его слова насчёт шерри меня удивили. Раньше он скорее советовал мне воздерживаться от возлияний: моя любовь к хорошей выпивке его даже немного расстраивала… «Что может быть лучшим лечением для жизнерадостного холостяка, чем полюбоваться красотами Лондона и как следует выпить!» — так он мне сказал! И ссылался при этом на ещё не опубликованные исследования передовых учёных, что, мол, от городской жизни и наслаждений человеку становится только лучше… Но что-то я сомневаюсь, доктор, уж не захворал ли сам мой умный кузен! — Да, обычно медицина не даёт подобных рекомендаций. Возможно, ваш кузен пытается воздействовать на ваше психическое состояние, прописывая то, что может оказаться полезным вашему холерическому темпераменту? — предположил я. — А вот ещё что самое странное: где-то с полгода назад, когда я впервые пришёл к Алану с болью в суставах, он диагностировал мне какую-то редкую инфекционную болезнь — и строго предписал пользоваться только собственной посудой. Он и сейчас на этом настаивает, и старой моей домработнице миссис Хэзерс строго-настрого приказал держать для меня отдельный сервиз. Как же это так у него получается: то ли я прокажённый, то ли здоров как бык? То ли мне кутить напропалую, то ли не выпить в пабе даже пинты эля из тамошней кружки? — горячился Хеберден, случай которого и впрямь несколько озадачивал. — К слову сказать: если вас так насторожили рекомендации кузена — не думали ли вы обратиться к профессору Амброзу Хебердену? — Мой дядюшка — уже лет десять не практикующий врач, он сосредоточился на науке. Преподаёт в Королевском политехникуме Риджент-стрит, — с некоторым огорчением сказал мой пациент. Наружный осмотр ничего не добавил: кроме очевидного перелома, дыхание, пульс, нервные реакции, подвижность конечностей — всё в его организме действительно работало исправно. Жалобы его на беспокойство в руках и ногах, головную боль, общую слабость как будто совершенно нечему было приписать. Пришлось попрощаться с мистером Хеберденом, настоятельно попросив его в другой раз не прихрамывать ко мне с костылём, а дождаться моего планового визита в следующую пятницу. Я надеялся к тому времени посоветоваться со знакомыми врачами, полистать медицинские журналы — хоть как-то разгадать вставшую передо мной профессиональную загадку: что происходит с моим клиентом, и почему доктор Алан Хеберден, на счету которого несколько заметных исследований и многие десятки спасённых жизней, даёт ему столь причудливые и противоречащие здравому смыслу советы? Следующим днём, навестив Холмса, дежурно справившись у него о новых любопытных делах и выслушав порцию уже привычного мне брюзжания об измельчавших преступниках и неизбывной житейской тоске, я между делом поделился с ним странным рассказом мистера Хебердена. К моим удивлению и радости, Холмс оживился, а глаза его азартно заблестели. — А костыль, костыль — раз он такой тяжёлый, — конечно, был не деревянный? — спросил он, приподнимаясь в кресле. — Костыль был металлический. Похоже, что алюминиевый — они сейчас употребляются всё чаще. Наверняка он его приобрёл у своего второго кузена — Уильяма, того, что держит аптеку на Парк-роуд. Этот джентльмен, как я понял, не упускает ни единого шанса воспользоваться своими впечатляющими родственными связями, — ответил я, на этот раз даже не утруждая себя дополнительными расспросами. Я уже привык к тому, что цепочки причин и следствий, выстраиваемые Холмсом, оказываются непостижимы мне до самого конца. — Ну и ну, Уотсон! — Холмс неожиданно расхохотался. — Надо же, насколько любопытные сюрпризы преподносит нам жизнь! Это уже второй раз, когда в моём деле фигурирует алюминиевый костыль — вы ведь наверняка помните тот нелепейший случай из моей молодости? — Деле? — не на шутку удивился я. — Рассказ мистера Хебердена, конечно, странен, но неужто вы и в самом деле полагаете, что мы имеем дело с неким злым умыслом? — Уотсон, в отличие от вас, я не врач. Но у меня есть самые весомые основания предполагать, что на наших глазах уже не первый месяц движется к финалу весьма тёмная и зловещая история. Конечно, придётся потратить пару грошей, чтобы убедиться, что мы не имеем дело с банальнейшим трагическим совпадением… Вот что, Уотсон! — Холмс вскочил с кресла и пустился вышагивать по комнате, как и всегда, когда пребывал в состоянии нервного возбуждения. — Говорите, вы навестите несчастного Хебердена в три часа пополудни? Зайдите за мной в полпервого. Я посещу пациента вместе с вами и, ручаюсь, окажусь ему не менее полезен, чем вы. Но перед этим мы с вами нанесём визит на Парк-роуд. А сейчас мне нужно навести пару справок, чтобы подтвердить или опровергнуть мои догадки, и выкурить пару-тройку трубок. *** Когда в назначенный час я заехал за Холмсом, состояние моего друга внушило мне большие опасения. Кажется, сегодняшние визиты пришлось бы отменить: распластанный на постели, он ёжился от боли, а правая нога его была перебинтована в нескольких местах, и от бинтов исходил специфический запах карболки. — Послушайте, Холмс, — начал я, — не требуется ли вам самому квалифицированная врачебная помощь? Да и что с вами случилось? Вы как будто только что упали со скалы у Рейхенбахского водопада, хоть я вас тогда и не видел! — Что мне действительно требуется, мой дорогой Уотсон, — слабеющим голосом отвечал мой как всегда мало заботящийся о своём здоровье друг, — это хороший костыль. Без него, боюсь, я не смогу двигаться дальше. Ждёт ли нас кэб? Не заставите же вы хромого ковылять полмили пешком? — Но Холмс… — попытался возразить я, — вы уверены, что не лучше будет отлежаться дома? — Простите, Ватсон, но, кажется, одной вашей врачебной помощи недостаточно. Кажется, мне требуется консультация фармацевта… Какие-нибудь новейшие ортопедические приспособления… Или вы хотите, чтобы я снимал боль кокаином? Прошу вас, дайте мне на вас облокотиться… вот так… спустите больного друга с лестницы — то есть, помогите мне, пожалуйста, спуститься… Мне приходилось видеть Холмса молчаливым, меланхоличным, пребывающим в апатии, парящим в неведомых мирах фантазии под этим его злосчастным любимым средством — но никогда мой друг не заговаривался, словно забулдыга с Ковент-Гарден. Однако шансов на возражение у меня не оставалось — с упрямством и силой, встречающимися временами у больных, он навалился на моё плечо всем весом, и мне ничего не оставалось, кроме как, взяв Холмса под руку, медленно провести его по лестнице. В кэбе Холмс ничего не говорил, и только лицо его дёргалось от сдерживамых стонов. Кое-как, с моей поддержкой, несчастный хромой ввалился в аптеку Хебердена в величественном здании тёмного кирпича на Парк-роуд. Дрожа и покашливая, по-прежнему крепко опираясь на моё плечо и с трудом волоча за собой злосчастную больную ногу, он изучал витрину с металлическими тростями и костылями, пока хозяин заведения не подошёл к нам и не усадил на стулья рядом с прилавком. — О, мистер Холмс, знаменитый сыщик! — поприветствовал его Уильям Хеберден. — Что вас привело в моё скромное заведение? Уж не один ли из преступных умов лондонского дна, которых вы так отчаянно преследуете, доставил такое неудовольствие вашей правой ноге? На своего кузена Томаса Уильям как будто был чрезвычайно мало похож: это был маленький человечек с большими руками, лысеющий и уже седой, хотя по остальным чертам ему сложно было дать больше сорока. Всё в нём казалось одинаково белым: лицо, бородка и рабочий халат. Разве что добродушная улыбка и любовь к риторическим оборотам — вряд ли кто-то всерьёз назвал бы его большую и укомплектованную последними медицинскими изобретениями аптеку в фешенебельном районе города «скромным заведением» — выдавали в нём родственника моего клиента. — О, мистер Хеберден, не могу вам передать, как я рад нашему знакомству, хоть оно и свершается при чрезвычайно неудобных для меня обстоятельствах, — произнёс Холмс с видом человека, который едва может отдышаться после тяжёлой ходьбы, но очень старается не растерять остатков хорошего тона. — Видите ли, как вы верно заметили, недавно… ох… недавно мои слишком оживлённые изыскания в области криминалистики… не лучшим образом сказались на моём здоровье. Мой лечащий врач, доктор Уотсон, которого имею честь вам представить, — найдя у меня несколько вывихов и растяжений, настоятельно порекомендовал мне обратиться к вам… — Доктор, — кивнул мне Хеберден, — я польщён вашим доверием и надеюсь помочь в лечении столь важного пациента. Что вы хотели прописать мистеру Холмсу? У меня есть отличное обезболивающее на опийном маке. — Но я не… — попытался возразить я, уж точно не рекомендовавший своему другу ничего подобного. — Опиаты… опиаты — это неплохо… — перебил меня Холмс неузнаваемым, мечтательным тихим голосом. — А есть ли у вас кокаин? Понимаете, кажется, без сильных обезболивающих мой организм уже не может выдержать последствий всей этой беготни по лондонским подворотням… Я начал догадываться, зачем Холмс притащил меня сюда. Похоже, он решил злоупотребить моим врачебным авторитетом, чтобы под прикрытием якобы моего рецепта заполучить наркотики! Мог ли я догадываться, что когда-нибудь мы со знаменитым сыщиком Шерлоком Холмсом опустимся до таких низкосортных афер! Я готов был как следует рассердиться и прервать этот балаган — если бы в ту же секунду не заметил, как мой друг мне подмигнул, и на еле различимое мгновение заплывшие страданием глаза его приобрели характерную ясность и хищный блеск. Он вёл какую-то игру, и мне ничего не оставалось, как в неё включиться. — Дорогой мистер Хеберден, нам нужно нечто лучшее, чем просто снятие боли, — сказал я. — Разве можно отправить заслуженного борца с преступностью в наркотический сон? Нам нужно помочь мистеру Холмсу адаптироваться к его временной хромоте, дать ему возможность самостоятельно передвигаться! — чтобы мне больше не пришлось таскать его на собственной спине, хотелось мне прибавить. — Я думаю, вам, мистер Холмс, нужен костыль под локоть? — предложил Хеберден. — Судя по тому, что вы довольно сильно хромаете, но в принципе можете опираться на здоровую ногу, ходунки или пара подмышечных костылей исключаются. Могу вам предложить техническое новшество — алюминиевый костыль с резиновым наконечником! Не трескается от лондонской погоды, выдерживает значительный вес! — Алюминиевый? — переспросил Холмс, несколько оживляясь. — А он не будет слишком тяжёлым? Видите ли, я испытываю некоторую слабость… Может быть, стоит обойтись деревянным костылём? — Нет-нет, уверяю вас, алюминиевый костыль — то, что вам нужно! Он довольно лёгкий и при этом намного прочнее и надёжнее деревянного. Конечно, он и дороже, но вам как человеку известному я готов сделать скидку — всего фунт! Вот, попробуйте! — с прытью, достойной опытного торговца, Хеберден-фармацевт всучил Холмсу блестящий новенький экземпляр прямо с витрины. — Смотрите, как удобно ложится в руку! А теперь попробуйте встать и опереться на него! Это же мечта вашего вестибулярного аппарата! С несчастным, замученным видом Холмс доковылял до прилавка с костылём под локтём, поохал, расплатился, поохал ещё сильнее и уже без моей помощи одолел путь до входной двери. Стоило нам отойти за угол, как Холмс выпрямился, подтянулся, довольно подпрыгнул и стал задумчиво вертеть в руках то, без чего ещё несколько минут назад не мог сделать и робкого шага. — Я прошу прощения, мой дорогой друг, что мне снова пришлось вас слегка одурачить, почти как тогда, двенадцать лет назад, — обратился ко мне Холмс, и в голосе его уже не было ни следа болезненности. — Опасался, как бы вы меня ненароком не выдали. А с этого джентльмена наверняка будет спрос на Страшном суде за обирание лондонского люду. Слыханное ли дело — целый соверен за какой-то костыль! — Холмс, потрудитесь, наконец, объясниться! — в сердцах выпалил я. — Стоило взглянуть на этого Уильяма Хебердена, прежде чем я встречусь с его кузеном. Он практически наверняка замешан в этой истории. И, кроме того, хотелось исключить фактор банальнейшей медицинской ошибки, вроде того неприятного случая 87-го года, когда новейшее обезболивающее оказалось сущим ядом. — Я хорошо помню эту трагедию… Но при чём же тут костыль, Холмс? — Терпение, Уотсон, терпение. Думаю, сегодняшний визит к мистеру Томасу Хебердену расставит всё на свои места — и совсем скоро я смогу с уверенностью сказать, что с ним происходит и кто за этим стоит. Но не будем торопить события. Возьмём кэб — и, когда выйдем на Риджент-стрит, мне придётся снова сыграть хромого: в этой семейке все всё обо всех знают. — А покойный профессор Дональд Хеберден жил на широкую ногу! Едва ли, впрочем, мелкий клерк может поддерживать такой дом в достойном виде, — отметил Холмс, едва мы приблизились к жилищу моего пациента: особняк с неоклассическим фасадом и впрямь наверняка достался ему по наследству. — Да и ремонт, который он тут затеял, явно только ухудшает состояние здания. — Ремонт? Разве кто-то из Хеберденов упоминал ремонт? — удивился я. — Обратите внимание, Уотсон: ведущие к двери ступеньки усеяны белой крошкой, наверняка от асбеста, — никто её не убирает, хотя отравляющие свойства её известны. Над дверью небольшая вмятина, будто недавно внутрь проносили доски, причём делали это крайне неаккуратно. Фасад выглядит свежевыкрашенным во вполне соответствующий окружению благородный винный цвет, да только краски не хватило — смотрите, ближе к земле остались проплешины. Ну, посмотрим, что ждёт нас внутри, кроме фанеры и пыли. Дверь нам открыла домработница миссис Хэзерс, ветхая старушка. В холле лежали наспех брошенные малярные кисти, испачканные в белилах; измазанные чем-то клейким листы фанеры тянулись до самой столовой. Но оценить результаты работ нам не удалось: не слишком-то вежливо поприветствовав, миссис Хэзерс провела нас наверх — причём Холмс вновь принялся актёрствовать, а потому подъём по лестнице оказался тем ещё приключением. Томас Хеберден полулежал в своей постели и, видимо, давно дожидался меня. Я заметил, что две стены его комнаты были выкрашены белилами, а две других, видимо, только дожидались этой участи, оставаясь неровно-коричневыми. — Садитесь, доктор! А это… неужели… глазам своим не верю! — Это мой старинный друг, знаменитый Шерлок Холмс. История, которую вы рассказали мне в среду, заинтересовала его, поэтому он захотел присутствовать при осмотре, — с удовольствием ответил я. — Эге, мистер Холмс, да мы с вами — собратья по несчастью! Где ж это и вас угораздило покалечиться? — О, поверьте, мистер Хеберден, мне доводилось сносить и куда более страшные травмы. Образ жизни частного детектива чреват подобными последствиями. К счастью, по рекомендации доктора Уотсона я приобрёл этот новомодный костыль в аптеке вашего прославленного кузена на Парк-роуд — без него я, боюсь, и вовсе не добрался бы до вас, — Холмс уселся в кресло с таким видимым усилием, что мне стоило большого труда вновь не поверить этому обману. — Прежде, чем доктор Уотсон начнёт осмотр, я бы хотел задать вам пару вопросов. Верно ли я понимаю, что Алан Хеберден, ваш предыдущий врач, строго наказал вам соблюдать все меры предосторожности при инфекционных заболеваниях? — Именно, мистер Холмс! По его словам, болезнь не передаётся с воздухом, так что мои коллеги по конторе в безопасности, а вот слюна или кровь чрезвычайно заразны, оттого он и велел мне пользоваться только своей посудой. Я сперва думал, как же это устроить, — тарелки и бокалы в нашем доме все одинаковые, — а потом и вспомнил, что на минувший день рождения семья мне подарила роскошный сервиз — прежде я его доставал только ради гостей, а тут-то он и пригодился! — Роскошный сервиз? Не тот ли, что я мельком увидел в столовой, пока миссис Хэзерс вела нас к лестнице через ваш, с позволения сказать, строительный лабиринт? Прелестная вещица… — Он самый! Бирманское стекло! Сам бы я в жизни на подобные излишества не заработал, но до чего же мне повезло с кузенами и дядюшкой! — мистер Хеберден аж надулся от гордости. — А что до моего ремонта, приношу вам свои извинения, джентльмены, — я начал его три месяца назад, когда чувствовал себя значительно лучше, но тогда не понимал, за что и когда лучше браться, а теперь вовсе не могу закончить. Мои мозговитые кузены говорят, что мне вредно дышать асбестом и свинцом — надо выбираться из дома для проведения работ, — но как же я теперь выберусь, сами видите! — Благодарю вас, мистер Хеберден. Уотсон, я больше не помешаю вам. Вторичный осмотр не выявил ничего нового — но у меня появилась гипотеза: уж не легкомысленное ли отношение моего клиента к мерам безопасности при ремонте спровоцировало у него химическое отравление, от которого родные пытались его уберечь? Может быть, логика рекомендаций Алана Хебердена заключалась в том, чтобы увести нашего общего пациента из дома, при этом не сообщая ему точной причины, чтобы не вызвать лишней тревоги? Пока я ломал голову над истинной причиной хвори злосчастного клерка, Холмс неподвижно сидел в кресле, изучая стены комнаты — наполовину выбеленные, без особой, впрочем, сноровки, с явно различимыми полосами. Закончив и самонадеянно пообещав мистеру Хебердену, что тот непременно поправится, я жестом дал понять Холмсу, что дело сделано. Приподнимаясь, он нашарил рукой костыль Хебердена, прислонённый к тумбочке, но тут же осёкся: — Ради Бога, извините, мистер Хеберден! Наши с вами костыли до того похожи, что я ненароком обознался. — Какая в сущности разница, мистер Холмс! Это же серийные образцы! — недоумённо отозвался пациент, но Холмс, ещё раз извинившись, уже поковылял к выходу. Вернувшись на Бейкер-стрит, Холмс закурил трубку — я же развлёк себя чтением газеты, зная, что в состоянии интенсивной интеллектуальной работы лучше его не беспокоить. Когда я уже подробно изучил свежие парламентские прения и дошёл до рецензий на последнюю перед сносом постановку «Глобуса» на Стрэнде, мой друг нарушил тишину: — Уотсон, посмотрите, пожалуйста, в биографическом указателе, не проживал ли дядя нашего знакомого, доктор Амброз Хеберден, в последние годы в Париже? — Да, с 1896-го по 1900-й год работал на кафедре физики парижского Национального музея естественной истории, — удивлённо прочёл я в заметке об учёном. — Но какое отношение это имеет к нашему делу? — Увы, самое прямое, мой дорогой Уотсон! — Холмс всплеснул руками с той энергичностью, которая охватывала его, когда он чувствовал приближение разгадки. — Наверняка вы наталкивались в газетах на новость об открытии особого излучения урановых солей, которые как раз исследует на этой кафедре доктор Анри Беккерель. Уже достоверно известно, что уран придаёт красивую подсветку стеклу — тому самому, которое называют бирманским. А наведя некоторые справки — потому что деятельность родственников вашего пациента заинтересовала меня ещё в первый ваш визит, — я узнал, что радиоактивность, как называют это нововыявленное свойство урана, может, предположительно, применяться в лечении человеческого организма, например от злокачественных опухолей. Однако точные дозировки и условия применения пока не установлены, направление совсем новое… При этом старший доктор Хеберден явно имеет отношение к исследованиям урана: вряд ли бы иначе в газетах анонсировали его совместное выступление в Лондоне с доктором Анри Беккерелем, планирующееся в следующем году. — Но как научные разработки доктора Амброза Хебердена могут быть связаны с недомоганием его племянника? — спросил я. — Сыновья доктора Хебердена — лечащий врач Томаса Хебердена и фармацевт, к которому он обращается за лекарствами. Несколько месяцев назад один из них рекомендует своему пациенту вкушать питьё и пищу только из урановой посуды, а другой затем продаёт урановый костыль. Вы ведь помните, как я будто по ошибке схватил костыль страдающего мистера Хебердена? Он был намного тяжелее того, что продал мне его кузен на Парк-роуд, — и в этом нет ничего удивительного, алюминий — сам по себе металл чрезвычайно лёгкий. Все трое хорошо представляют себе наследственность своего родственника, знают его привычки, имеют доступ к медицинской карте. Мы не знаем, зачем и от чего именно доктору Амброзу Хебердену понадобилось тайком лечить своего племянника. Об этом можно лишь делать предположения, которые ничего не будут стоить. Вполне возможно, что экспериментальный и, скажем честно, рискованный характер этого лечения и сподвиг Хеберденов сохранить его в тайне — чтобы не взволновать и без того слабеющего, да и не слишком умного пациента, которого они не привыкли посвящать в серьёзные дела. — Но ведь очевидно, что урановая терапия либо не дала результата, либо только ухудшила состояние дел! — воскликнул я, разволновавшись из-за подобной неосторожности. — Её нужно срочно прервать! Меня удивляет только, что этого до сих пор не произошло! — Безусловно, Уотсон, вы совершенно правы, — подтвердил Холмс, который, похоже, был озадачен не меньше моего. — Конечно, возможно, что доктор Амброз Хеберден знает о свойствах урана что-то такое, чего не знаем мы… А возможно… возможно, его намерения не так уж чисты. Всё-таки подсовывать собственному племяннику непроверенное средство, даже не поставив его в известность, — затея очень сомнительная. За этим может стоять отчаянная попытка спасти от неминуемой смерти — а может и намеренное подвергание опасности… В любом случае нам совершенно незачем дальше гадать. Жаль оставлять вас без ужина, но лучше нам прямо сейчас отправиться к доктору Хебердену и выяснить, с какой целью он всё это устроил и не лучше ли поскорее перевести вашего общего пациента на менее радиоактивную диету. Я хотел было предложить дойти до Королевского политехникума пешком — идти предстояло всего-то милю — но нетерпеливость Холмса и неожиданно грянувший ливень сделали своё дело, и вот спустя всего несколько минут мы затряслись в кэбе, вновь направляясь на Риджент-стрит. Не без труда мы попали внутрь, протискиваясь сквозь толпу расходящихся студентов, не без труда и разыскали необходимый нам кабинет, убив добрых пятнадцать минут на блуждания по помпезным коридорам. Когда, наконец, перед нами предстала тяжёлая дверь с позолоченной табличкой «Амброз В. Хеберден, профессор Школы медицинских наук», Холмс бесцеремонно вошёл внутрь без стука. Мне не оставалось ничего, кроме как последовать его примеру. Профессор Хеберден, по всей видимости, уже собирался покинуть рабочее место — и наш неожиданный визит явно не был ему приятен. — Джентльмены, о часах моего приёма можно было бы справиться заранее, — буркнул он, сосредоточенно раскладывая кипы бумаг по папкам. — Я надеюсь, вы извините нас, профессор. В иной ситуации мы бы непременно зашли пораньше, но дело, вынудившее нас обратиться к вам, совершенно неотложно. Меня зовут Шерлок Холмс, — мой друг прошёл вглубь кабинета и протянул профессору Хебердену визитку. Тот бегло взглянул на неё и пожал плечами: — Да, я наслышан о вас, хотя, признаться, полагал, что вы — вымышленный персонаж вроде Рокамболя или Люпена… Моя покойная жена увлекалась писаниной этого Джона Уилсона — или как бишь его… — Уотсона, — возмущённо отозвался я. — Доктор Джон Уотсон перед вами собственной персоной. Профессор подошёл ко мне вплотную и смерил испытующим взглядом. Теперь я смог разглядеть его поближе — этот мощный старик с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными глазами имел несомненное сходство с некогда преподававшим у меня Дональдом Хеберденом, но не большее, чем у свирепой пантеры и ласкового домашнего кота. — Литература, да ещё и бульварная, — не лучшее ремесло для практикующего врача, — процедил он сквозь зубы, а затем вновь обратился к Холмсу. — Я могу уделить вам десять минут, если ваше дело и впрямь столь срочно. — Срочнее не сыскать, — уверил его Холмс. — Профессор, слава о ваших изысканиях в области прикладного медицинского применения новейших химических открытий доходит даже до дилетантов вроде меня. Если мне не изменяет память, вы даже работали вместе с доктором Беккерелем… — Десять минут, мистер Холмс! Не тратьте моё время попусту. — В Лондоне не найти человека, который был бы так близко знаком с нововыявленными свойствами урана — ими-то как раз и занимается ваш учёнейший коллега. В деле, которое я сейчас расследую, наличествует немало белых пятен. Поэтому я был бы чрезвычайно вам признателен, если бы вы смогли кратко поделиться своими соображениями относительно того, как длительный близкий контакт с ураном может сказаться на самочувствии человека, до той поры не имевшего никаких хронических заболеваний… Профессор Хеберден нервно подкрутил усы, но постарался не выдать собственного волнения, а между тем Холмс продолжал: — Скажем, если бы этот человек несколько месяцев принимал пищу исключительно из посуды бирманского стекла, а затем, неосторожно сломав ногу, пользовался бы костылём, в который — разумеется, по совершеннейшей случайности — оказался бы вложен массивный стержень из чистого урана, а образ жизни такого человека вынуждал бы его не расставаться с костылём ни на секунду… — Не имею ни малейшего представления. Влияние радиационного излучения на человеческий организм — тема, ещё не исследованная передовой европейской наукой. Кроме того, сложно представить себе подобное несуразное стечение обстоятельств, — громко перебил Холмса Хеберден и утёр пот со лба. — В таком случае, для удовлетворения ваших научных интересов будет небессмысленно спросить об этом у Томаса Хебердена, вашего дорогого племянника. Именно с ним-то и приключилась подобная прескверная история — его лечащий врач Алан Хеберден, ваш старший сын, своими рекомендациями принудил его пользоваться исключительно некогда подаренным ему бирманским сервизом, а ваш младший сын, Уильям, когда с Томасом приключился перелом, продал ему уникальный экземпляр своих прекрасных ортопедических костылей — начинённый ураном. К моему удивлению, профессор Хеберден не бросился на Холмса с кулаками, как это случалось до этого с десятками разоблачённых злоумышленников, а всего лишь пристально взглянул ему в глаза. — Превосходно, мистер Холмс. Если вы разнюхали всё, что вам требовалось, зачем же вы вынуждаете меня задерживаться на работе? Ради театральной сцены из тех, на которых, видимо, и держится вся ваша сомнительная слава? — С выяснением обстоятельств, толкнувших вас на отравление собственного племянника, может справиться и Скотленд-Ярд, но я хотел бы выслушать их из ваших собственных уст, профессор. Теперь уже, кажется, мой черёд предоставлять вам десять минут, — отчеканил Холмс. — Совершенно не чувствую себя обязанным, но поскольку в суде у вас нет ни единого шанса, я удовлетворю ваше любопытство, мистер Холмс, — мрачно отозвался Хеберден. — Гипотеза о том, что радиоактивное излучение, открытое доктором Беккерелем шесть лет назад, не может не сказываться на человеческом организме, пришла мне в голову ещё давно — и, поверьте, не мне одному. Весной этого года она получила подтверждение: в своём письме ко мне месье Беккерель сообщил, что получил чудовищную язву, всего лишь подержав в кармане пробирку с соединением радия, которую он одолжил у первооткрывателя этого нового элемента — месье Кюри. Разумеется, это свойство радиоактивных металлов представляет для медицины огромный интерес — перво-наперво, стоит установить, какие симптомы характерны для поражения радиоактивными лучами, затем — разработать возможное лечение, а кроме того, ваш приятель наверняка подтвердит, что лекарство от яда зачастую отличает лишь дозировка. Вы сами понимаете, что подобные исследования чрезвычайно опасны, а значит, быстро добиться в них впечатляющих результатов очень трудно. А теперь представьте, что у вас есть возможность поставить эксперимент на живом человеке — чьи медицинская карта, наследственность и условия жизни вам отлично известны, замечу, — обеспечить этому человеку постоянный контакт с радиоактивным ураном на протяжении нескольких месяцев и анализировать, как от этого ухудшается или, наоборот, улучшается его состояние. Полученные результаты — будь они счастливыми или печальными — можно будет выставить случайностью, опубликовать и в итоге — продвинуть вперёд, возможно, самую передовую ветвь науки, с какой имеет теперь дело человечество. — Нечто подобное я и ожидал услышать. Правда, признаться вам, я до последнего предполагал, что вы рассчитывали только лишь на благоприятный эффект. Но за какие грехи вашим подопытным кроликом пришлось выступить мистеру Томасу Хебердену? Было бы странно полагать, что вы или ваши сыновья, выступившие подмастерьями в этом плане, покушаетесь на наследство… — Допустим, есть у вас в окружении такой человек, насчёт которого вам решительно всё равно, жив он или умер, — лениво произнёс профессор. — Он предал семейное ремесло, проигрывает отцовские деньги в карты и в сомнительных биржевых торгах, погряз в долгах, не озаботился даже тем, чтобы оставить по себе потомство. От него нет никому никакой пользы, он только пользуется земными благами… и репутацией, деньгами и связями вашей семьи. Дурное семя. Лишний рот. Бездарный родственник, только и умеющий рассчитывать на вашу помощь, ещё и разрушающий нелепыми переделками ваше фамильное гнездо. Бог видит, дать ему единственный шанс послужить общему делу хотя бы таким образом — нисколь не преступно, а напротив, в высшей степени милосердно. — Надеюсь, теперь ваше научное любопытство удовлетворено. А всё, что мне удалось установить самостоятельно и с помощью доктора Уотсона, равно как и всё, что я услышал сейчас от вас, в самом скором времени станет известно полиции. — Вы наивны, мистер Холмс. Повторюсь — в суде у вас нет ни единого шанса. Материи, фигурирующие в этом, как вы выражаетесь, деле, пока ещё неочевидны для уголовного розыска. Даже не каждый член Лондонского королевского общества наслышан о них. Не сомневайтесь, мне хватит средств, чтобы обеспечить себе хорошую защиту — которая и докажет исключительную благость моих намерений, а произошедшее с моим бестолковым племянником обставит как врачебный казус. — Самонадеянность — не лучшее свойство для учёного, профессор. А моя работа на этом окончена — можете, наконец, покончить и со своей, — назидательно завершил разговор Холмс и жестом пригласил меня к выходу. *** — Ну и что вы об этом думаете, Уотсон? — спросил меня Холмс, разжигая камин. Утомлённый сегодняшними приключениями, я решил не возвращаться на Квин-Эннс-Гейт, а переночевать в бывшей своей спальне на Бейкер-стрит, ныне пустовавшей. — Клянусь Богом, я до последнего мгновения не подозревал, насколько чудовищен этот человек! По видимости, мы имеем дело с какой-то психической патологией… — Увы, не один только покойный Мориарти испортил репутацию учёным мужам Англии. А предмет исследования профессора Хебердена, однако, действительно любопытен. Мой неплохой знакомый, доктор Тривз, ещё до того, как отбыть в Южную Африку, живо интересовался новейшими химическими открытиями… — Тривз? Тот самый, что этим летом оперировал Его величество? Поговаривают, что ему вскоре пожалуют титул баронета… — Что ж, в таком случае, когда я соберусь черкнуть ему пару строк об этом мрачном происшествии, придётся величать его сэром, — улыбнулся мой друг. К сожалению, профессор Хеберден оказался прав — после долгих разбирательств суд постановил, что, поскольку современной науке ничего доподлинно не известно о свойствах урана, а установить причастность реквизированного полицией костыля к ухудшению здоровья Томаса Хебердена не представляется возможным, Амброз Хеберден должен считаться невиновным. Однако Холмс, по видимости, всё же сподобился написать не только сэру Фредерику Тривзу, и вправду вскоре произведённому в баронеты, но и другим светилам науки — и репутация злокозненного профессора была полностью уничтожена. Он потерял профессорский пост в Королевском политехникуме, был вынужден вернуться к частной практике, которая из-за распространившихся дурных слухов оказалась не слишком прибыльной, а семью годами позже получил решительный отказ, пытаясь устроиться в учреждённый королём Лондонский институт радия. Опытов с радиоактивными металлами он не прекратил и в результате ещё через год скончался, сражённый тем, что теперь называют лучевой болезнью. Для Томаса Хебердена правда о его собственной семье обернулась огромным нервным потрясением, и, едва оправившись от перелома, он продал отцовский дом и перебрался в Бристоль, где живёт и поныне. Что же до Алана и Уильяма Хеберденов, которым их собственный отец уготовил роль невольных палачей, то об их делах мне не доводилось слышать с той самой поры.