Здесь и сейчас

      Он хочет забрать его в Гусу. Его, стоящего в темных одеяниях и сверкающего глазами цвета неба — алого, как кровь, остающаяся на руках. На руках людей и мертвецов.       Его мертвецов. Мертвецов, что размазывают еще горячую жидкость по бледным и разлагающимся лицам, слизывают ее языками с треснувших губ и питают из них столько энергии и злобы, что не может дать даже тот, кто стоит во главе.       Он стоит бок о бок с его названным братом, он верит, что может все закончить, что сможет стать для него переломным моментом, он хочет быть уверенным, что услышит тишину, когда стороны сложат оружия, а звуки флейты унесет ветер.       Он желает забрать его, уставшего заклинателя с тяжелой поступью и безграничной силой, в Гусу.       Там, где даже он не посмеет тронуть его, — сам себе он напоминает отца, вот только он не запрет его в доме и не уйдет в отшельничество. Он приложит все усилия, чтобы его спутник мог прийти в любой уголок среди гор и под небесами стоящей обители. Он до конца будет спорить с главой, с дядей, с дедушкой, с каждой старейшиной, он будет готов принять изгнание — лишь бы он остался рядом.       Навсегда.       Он укутает его мелодией гуциня и расчистит перед ним дорогу Бичэнем. Каждое место, которое они покинут, станет пристанищем спокойствия, каждый человек, оставшийся в нем, почувствует, что остановились в месте, которое долго не сможет потревожить ни одна истерзанная душа.       Неужели он не желает такой жизни? Сколько можно это все терпеть? Это не их война… Или их, но пусть, он молит, он простит его и примет чувства. Хотя бы крупицу, осколок, но поселит у себя в груди.       Взамен он вытерпит все, только пусть вернется с ним в Гусу.       Но Вэй Ин кричит, не сдерживая злобу, и это не та, что рвется из-за трудно сдерживаемой силы, нет. Она, долго томленная и сдерживаемая внутри, наконец, находит выход из-за его слов, из-за мольбы, из-за глупых разбитых надежд, из-за его упрямости и наивности.       Вэй Ин не простит его, никогда не примет после всего между ними сложившегося. Они на противоположных берегах с самого начала, с самого первого взгляда друг на друга, с самого первого слова, сказанного друг другу.       Кажется, уже с самого начала этими словами стало… осуждение. Лань Ванцзи и припомнить не может, когда между ними селилось тепло — достаточное для того, чтобы растопить ледник, который он выстроил и который так долго пытался голыми руками разбить Вэй Ин.       Лед окутали скалы — путь к нему отрезан еще очень давно, к нему не подплыть на лодке и не доскакать верхом. Лань Чжань в уединении сидит в нем сердцевиной и никогда не сможет найти из него выход. За ним больше никто не придет и он никого не пустит.       Кроме того, кто стоит напротив, кто направляет на него Чэньцин, но он больше не взглянет в ту сторону. Даже если он подарит самую крепкую лодку и самого выносливого коня.       Он навеки стал заложником своего выбора.       Лань Чжань чувствует, что никак не может ухватиться за нить, которая приоткрывает душу. Он все еще следует учениям предков, он отчаянно ищет способ уберечь, но и говорит первое, что рождает голова — о, нет, сейчас совсем не привычно холодная. В ней бьется лед, стекло, скалы, горы, целый мир, с каждым надрывным криком в его адрес, с каждым с ненавистью сказанным словом.       Он — враг, и если не первостепенный, то точно один из приоритетных. Вэй Ин хочет смести его в пыль, разорвать, растоптать, выместить всю боль, все свое непонимание, всю обиду, воплями спрашивать почему тот так поступил.       Пусть он сделает так, пусть только простит, пусть только услышит. Потому что ни единое слово, сказанное нефритом, для него не весит ни единого ли.       Пустышка, пусть и Лань Чжань никогда не был настолько искренен.       Вэй Ин — вся эта лавовая гора, а сам он стоит на пронзающей небеса вершине, окруженной бурлящей жидкостью. Это место громадно, как и его сила, как его влияние и способность без труда вырезать весь мир, и именно оно станет их погибелью, но Лань Чжань не против быть погребенным под пеплом и магмой, став каменным изваянием, если однажды его найдут.       Ему не нужен мир без него.       Руки ложатся на чужие плечи, пальцы Ванцзи могут прощупать кости, сгребают в объятиях свой мир и прижимают к груди, так крепко, что тело под ним выдыхает от хватки и застывает.       Он сдерживает внутри слова, и каждое о том, как он виноват и как, тот, кого он не без нежности держит, словно единственное спасение, важен. Молчит. Он не услышит его. Но теперь Вэй Ин может спокойно отпустить его.       Пути назад нет.       Названный брат уводит его прочь, и ровно так же за секунды до этого поступил второй нефрит.       Пусть это видят все, пусть каждый помнит, Лань Ванцзи все равно. Пусть он останется в этом мире один, но он сохранит эти осколки воспоминаний и тепла от холодного тела в его руках.       Ванцзи слышит, как адепт подхватывает его окровавленный гуцинь без целых струн и идет за ним следом, и более он не желает, чтобы звуки мира касались его слуха.