I wanna be trapped in you.

Что-то щёлкнуло в моём мозгу, и я перестал пытаться лебезить перед братом и во всём угождать. Одумался, наконец. И это лишь веселило Данте. Он воспринимал меня как игрушку, собачку, которую все дразнят, а она не может навредить из-за своих ничтожных размеров. Наши отношения превратились в соревнования, кто кого переиграет. Я не хотел быть проигравшим, хотя раньше меня бы устроил любой расклад – лишь бы меня любили. Лишь бы иметь возможность почувствовать себя нужным.

Жалкий.

Жалкий.

Жалкий.

Меня пугал взгляд Данте, в котором прямым текстом читалось, что он знает обо мне абсолютно всё. И это действительно было так. Мне было некомфортно рядом с ним, и порой я начинал верить, что он правда умеет читать мысли. Мне было страшно от того, что мои мысли могут быть не только моими. От этого становилось очень неуютно. Хотелось абстрагироваться, уйти в пространство, где нет ничего и никого. Ни света, ни тьмы. Пус-то-та. Но и там он бы нашёл меня. Даже без прикосновений брат всегда легко вторгался в моё личное пространство. Он предпочитал делать это, всё же, трогая меня. — Отвали... — я промычал в его губы, упёршись ладонями в упругую грудь и отпихивая от себя. Видя, что я, наконец, начал давать отпор, Данте почувствовал вседозволенность, и стал доставать меня в три раза чаще. Он снова пытался вывести меня на эмоции, а я снова пытался не поддаваться. Порочный круг. Всё достигает своего пика и возвращается к изначальной точке. И так ещё раз. Данте прижимался ко мне, придавливая к столу на первом этаже. Вряд ли через мутные окна можно было разглядеть нас с тёмной улицы, но я все равно чувствовал себя уязвимым. Мои мысли были заняты этим, пока брат беспардонно лез языком в мой рот. Бесстыжий. — Я фкафал... м-м-м... отвали! — Данте не понимал с первого раза и продолжал лезть. Чувство мурашек, бегущих по спине, сейчас мне совершенно не нравилось. Но разве не я сам поставил себе условие не поддаваться ему? Мне хоть раз нужно дать отпор. Иначе всё будет так, как хочет Данте. Недолго думая, я кулаком зарядил ему под дых. Не со всей силы, конечно, но чтоб мало не показалось. И мне это тут же аукнулось: Данте пребольно укусил мой язык, так что у меня даже заслезились глаза. Я почти сразу почувствовал тошнотворный солоноватый вкус теплой жидкости, заполнявшей мой рот ежесекундно. Можно выпить пинту собственной крови, прежде чем тебя вывернет. — Агх... — я высунул истекающий кровью язык изо рта и злобно посмотрел на Данте, который, хоть и с болезненным выражением, но с триумфальной улыбкой потирал свой живот и глядел на меня насмешливо. От неприятного вкуса соли и железа сводило скулы, болезненно напряглись желваки. Я приоткрыл рот, и кровь жирными струйками потекла по подбородку. Капли западали вниз, пачкая одежду и пол. — Может, мне стоило откусить его вовсе? В последнее время ты много перечишь. — Данте загоготал, потирая большим пальцем растянутые в широкой лыбе губы и смотря на меня, щуря глаза. Конченый. Ебучий лицемер и псих. Я разочаровался в своём идоле — хотя я сам ничем лучше него не был, — и сейчас понимаю, что он и раньше вёл себя так, но я был слеп. Но в этом были свои плюсы. Увидев его истинное нутро, я мог не церемониться с ним. Я больше не сомневался. Пресекал себя на полумысли, когда пытался оправдать его в очередной раз. Данте не любит и не любил меня. Это было нечто большее, для чего слова еще не придумали. Одержимость – самый близкий вариант. Он боялся, что я уйду, потому что тогда ему будет не с кем играть. Ведь на роль драгоценной игрушки подходил только я. Я допускал вариант того, что изначально мой младший брат не был таким, что лишь моё присутствие развращало его характер и разум, и если бы меня тут не было, с другим человеком Данте бы этого никогда не сделал. Ему не было всё равно на наши кровные узы, совсем наоборот, он был одержим мной как раз из-за этого. А я не понимал раньше. Думал, он любит меня за мою личность. Но я был безличностным. Думаю, это всё из детства. Мы оба – больные и травмированные (не)люди со страшным прошлым. Это вполне объяснимо: я – его единственная семья, и он долгое время думал, что я тоже погиб от лап демонов. Его любовь ко мне была грязной, ужасной, отчаянной. Хотя Данте красив внешне, он уродлив внутри. Я почти уверен: он, тонущий в пучине грязи, безумия и разврата, ненавидит себя сам. Его душа прогнила насквозь. Он – монстр, хотя и не приносил вреда человечеству. Я ненавидел Данте всем своим дьявольским сердцем, но грязно любил ещё больше. И я никому не позволю убить его раньше меня. Мы оба сходим с ума, постепенно открывая друг другу свои самые отвратительные качества. Эволюционирование обратно. Деградация разума. Личности. Моральных составляющих. Совершенствоваться не получалось. Так может, стоит начать деградировать? Это намного приятнее. Оба. Сходим. С ума. Как чудесно. Данте, приподняв бровь, смотрел на кровь, капающую с моего подбородка, а затем на моё лицо, очевидно, ожидая реакции или ответа. Он видел, что я задумался о чём-то и, конечно, заинтересовался. — Неужто я никак не задел тебя? Обычно ты огрызаешься на мои словечки. — Данте, и так стоявший близко ко мне, сделал шаг навстречу. — Или я и впрямь откусил твой язычок? — насмешливая искра сверкнула в его проницательных глазах, когда они устремили свой взор на мои. Заткнись и продолжай деградировать. Со мной. Как волшебно. Я сдвинул брови в ответ. Мне не хотелось отвечать не только потому, что мой язык болел до чёртиков; мне не хотелось говорить вообще. Разум млел. Я чувствовал себя одной маленькой чёрной дырой, лениво глотавшей саму себя. — Ну не дуйся ты так. — раздвинул губы в медовой улыбке брат, задорно вскинув белые брови. Шаг, второй, и он снова стоял ко мне вплотную. Я замер на месте и скривился через секунду: Данте размашисто слизнул бегущую по подбородку кровь. От вкуса и запаха крови уже тошнило. Она была красива внешне, но омерзительна на вкус. Прямо как мой брат. Но его лицо не подёрнулось гримасой отвращения; ему, похоже, даже нравилось. Алый цвет крови и её тепло завораживали. Но через время она начинала сворачиваться и вонять, теряя свою мимолётную притягательность. Она была шедевром незначительное время, и это значило, что она – подлинное произведение искусства. Почему? Потому что от шедевра нельзя требовать, чтобы он жил вечно. В этом и есть его смысл – уловить красоту в пик его расцвета и запечатлеть это в своей памяти. И так можно сказать почти про всё, что создано природой – всё это является шедевром без изъянов, вечно не живущим. Так можно сказать даже про человека, но только про его тело, а не разум. Самосознание человека, его горделивость этим перед существами неосознанными принесло только беды. Людей с чистыми помыслами единицы, хотя если бы все были такими, наша планета непременно расцвела бы, но это было бы слишком скучно. Дарить самосознание одному из видов животных было ошибкой. Это единственный изъян, который есть в природе; который шедевром назвать нельзя. Я безучастно смотрел на брата, который своим языком размазывал кровь по моему лицу. Мне было всё равно на его попытки вывести меня на эмоции. Язык в моём рту теперь набух и оглушительно пульсировал, перестав так обильно извергать из себя красную жидкость. Я даже не оставлю след в истории, так зачем мне совершенствоваться? Деградировать гораздо веселее. Я почти чувствовал, как плавятся мозги. Если пропадёт сознание, то моё тело станет подлинным шедевром. Человек неполноценен во время жизни, и расцветает только во время и после смерти. Это и есть период, когда он полностью совершенен. После смерти все становятся равны, и неважно, чей ты сын: депутата или бордельной шлюхи. Ты проходишь путь длиною в жизнь, чтобы твоё существо стало идеальным. Это и есть совершенство. Я всё чаще задумывался о смерти не как об избавлении от мук, а как о становлении самим собой. Смерть – восхитительная штука. В одну секунду ты – тёплое дышащее существо со своими мыслями и переживаниями, а в другую – биомасса без остатка былого ума. Это крайне забавно, хотя я ещё не пришёл к тому, чтобы полностью перестать бояться смерти. Я не думал, что эти мысли могут показаться странными для кого-то. — О чём ты думаешь? — я не заметил, что Данте уже несколько минут как прекратил слизывать мою кровь (потому что её уже не осталось), и теперь смотрел на меня изучающе. Я будто проснулся от приятного сна в плохую реальность – ощущение похожее. — Скажи, Данте. Ты думаешь о смерти? Как сильно ты боишься её? — спросил я безучастно. Он молчал некоторое время, а затем на удивление ответил серьёзно. Я полагал, он отшутится или засмеётся. — Я не могу не думать о ней, с моей-то работой. — А другой вопрос? — Боюсь, и всё. Я много чего ещё не попробовал в жизни, поэтому не хотелось бы умирать так запросто. — Понятно, — кивнул я, удовлетворённый ответом. — А ты? Как часто думаешь? — мой брат строит конструктивный диалог с серьёзным лицом? Какая неожиданность. — Постоянно. — я улыбнулся спокойно и блаженно прикрыл глаза. — Хочешь умереть? — задумчиво протянул брат, глядя сквозь меня. — Не знаю. Я ещё не сделал то, чего мне хотелось больше всего, прежде чем умереть самому. Я ещё не убил Данте. Я ещё не открыл ему истину. Смысл нашей жизни состоит в смерти, и мы понимаем это только тогда, когда умираем и обретаем вечный покой. Но я осознал это раньше, значит должен нести свет истины. Это будет не убийство. Это будет помощь в обретении гармонии с самим собой и решении всех проблем. То, что мы делали до смерти, не имеет смысла. Мы не войдём в историю и не оставим след. Позволь мне открыть тебе глаза на правду. — Истина в смерти, Данте. — я поймал его взгляд, и мне показалось, что он меня понимает. В его глазах не было непонимания или смущения. Он кивнул и слегка улыбнулся. Как лечащий врач, который соглашается со всем, что говорит его пациент в бреду. Как будто он знал, что я собираюсь покончить с нашими жизнями. Как будто уже смирился. Данте вдруг обнял меня, так нежно, так любяще, что я поначалу растерялся. Тепло наших тел слилось в одно целое и грело мне душу. Приятно. Сладко. Сердце выпрыгивает из груди. Я разомлел и уткнулся лицом в его горячую шею. — Если мы умрём, то не сможем вот так обниматься. — его слова прогудели мне в затылок. — Ошибаешься. — лениво протянул я, — Если мы сделаем это вместе, то запечатлим наши чувства навсегда. Мы будем вместе. Навечно. Разве ты не этого хотел? Он вздохнул. Крепко поцеловал меня в голову, а я зажмурился от прилива тепла. — А если не получится? Что тогда? — брат гладил мои волосы и шею с нежностью любящей матери. Впервые его ласка казалась мне искренней. — Все получится. Я уверен.

***

— Ну давай хотя бы напоследок.. — Данте сказал мне это спустя один день. Я ещё не знал, когда мне следует убить нас. — Мы можем обойтись и без этого... — я скривил лицо, вспоминая прошлую боль и унижение. — Ну пожалуйста?! Я буду нежным. Честно. — он целует меня в висок несколько раз, а я отворачиваюсь. Мне не нравится перспектива пихать себе что-то в задницу. — Это моё предсмертное желание! — Данте берёт моё лицо в руки, разворачивая к себе и крепко держа, и впивается в мои губы. Я замычал протестующе и втянул голову в плечи. — Ну Верг... — брат притягивает меня к себе за талию и покусывает чуть ниже уха, отчего я вздрогнул. — Придурок... — сокрушённо произнёс я, а Данте воспринял это как сигнал к действию. Кровать совсем рядом, но вместо неё он прижимает меня лицом к стене. Большие руки забираются под одежду, бесстыдно лапают грудь, задевают соски, затем спускаются ниже и сжимают талию. Данте примкнул ко мне сзади, а я зажмурился. Это последний раз, соберись... Слышится звяканье ремня, а затем глухой стук – он упал на пол вместе со штанами. Я не знал, что мне чувствовать. Мне было тошнотно, но не стыдно. Ладони брата сжали ягодицы сквозь ткань белья, затем спустили его вовсе, и я остался обнажённый, со скомканной одеждой в ногах. Я вздрогнул, когда Данте обхватил ствол моего члена и стал двигать рукой. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Быстрее. Я приоткрыл рот в томном вздохе. Свободной рукой Данте провёл по моей спине, от самого копчика до шеи, будто считая каждый позвонок. Там, где он касался, разливалось тепло. Он плотно прижался ко мне, потираясь стояком о мой зад. Через секунду я почувствовал сомкнувшиеся зубы на загривке. Я хрипло застонал. Слишком много ощущений отовсюду, и я не успевал сосредоточиться ни на одном. Брат сжал головку моего члена, выдаивая из него прозрачные капли и размазывая по всей длине. Ноги подкосились и задрожали. Сладкие волны удовольствия пульсацией раздавались от паха, дурманили разум. Из меня сочилось всё больше предэякулята, в низу живота начинало приятно покалывать. Но он убрал руку и я недоумённо оглянулся. Наши взгляды встретились на секунду, прежде чем я снова уткнулся в стену. Данте ухмылялся, расслабленно прикрыв веки. Влажные от моей смазки пальцы брата скользнули внутрь меня. С губ невольно сорвался всхлип. Не больно, но приятного мало. Длинные пальцы с хлюпким звуком вошли полностью и стали двигаться. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Мучительно медленно. Не припоминаю, чтобы раньше он подготавливал меня так бережно. Данте снова вставил пальцы до упора и согнул их, давя на простату. Меня словно током ударило. — Н-Не делай так! — выдохнул я. Данте не послушал, продолжил аккуратно давить на чувствительную точку. По телу прошлась мелкая дрожь, мне было жарко и холодно одновременно. В паху тянуло. Приятно настолько, что стало страшно. Я рефлекторно выгнул спину, тяжело дыша. Перед глазами выстлалась полупрозрачная пелена. Мне давно уже было всё равно на то, что Данте – мой брат. Скоро всё кончится. Мы обретём свободу от своих физических оболочек. К отлёту души приготовиться через десять... девять... восемь... Я сморгнул слёзы. Семь... шесть... пять... Качнул бёдрами навстречу. Четыре... три... два... Стиснул зубы до звёздочек перед глазами. Один. Затрясся в неконтролируемом экстазе. Ваша душа успешно эвакуировалась. Ноги сильно подкосились, и я чуть не свалился, но Данте придержал меня. Сердце бешено колотилось. Я глубоко вздохнул, откинув голову на плечо брата и закрыв глаза. Он достал из кармана презерватив. Удивительно. До этого он их не использовал. Брякнул ремень брата, и его штаны теперь тоже валялись на полу в куче моей скомканной одежды. Он взял меня за руку и потащил за собой на кровать. — Садись на меня. — Данте сел на кровати, упёршись спиной в стену, и жестом поманил к себе. Я оседлал его бёдра, — Вот так. — он ухмыльнулся одобрительно. Пока крепкие руки брата мяли мой зад, его губы путешествовали по моей груди, останавливаясь на пару секунд, чтобы куснуть. Он приподнял бёдра, проходясь влажным членом меж ягодиц несколько раз. Данте убрал руки и я услышал тихий шелест упаковки. Обернувшись, я заметил, как он раскатывает презерватив по длине своего органа. Я почувствовал химозный клубничный запах смазки. Придерживая меня за талию, брат медленно опустил меня на свой стояк. Больновато, но не настолько, как в прошлый раз. Сейчас я хотя бы не чувствовал, как рвётся мой зад без какой-либо подготовки и смазки. Слишком большой. Такое ощущение, что он никогда не кончится и пройдёт через меня насквозь. Чувство лёгкой тошноты подступило к горлу, но я его как-то подавил. Даже если без боли, я всё равно ощущал себя очень странно. Неконтролируемо выступали слёзы, во рту становилось солёно, и меня будто знобило. Дыхание вырывалось дрожащими вздохами, сердцебиение отдавалось в ушах так, что я чуть ли не глох. Наконец, я почувствовал, как соприкоснулась наша кожа, а значит, он был полностью во мне. Это его последнее желание. Мне нужно просто перетерпеть. Просто. Перетерпеть. Больно сокращается глотка. Щиплет в носу. Данте давит мне на шею, чтобы я поцеловался с ним. Он не закрывает глаза во время смыкания наших губ, и я смотрю на него в ответ. Мне становится жутко от бесконечного спокойствия в его взгляде. Снова он смотрит так, будто видит меня насквозь. Будто знает обо мне всё. Будто я – раскрытая книга, которая сама хочет, чтобы её прочитали. Но я не хочу, чтобы меня читали. Если я убью Данте во время его оргазма, эйфория будет с ним навсегда. Смерть – восхитительная штука. А затем я убью себя следом. Осознание того, что я несу свет истины, вводило меня в предоргазмическое состояние. Сердце трепетало от чести, предоставленной мне. Я могу освободить от оков жизни своего самого близкого человека. Мы будем вместе навечно, лишённые груза в виде физической оболочки. Я обвил шею Данте руками, пока он плавно покачивал бёдрами и лапал меня повсюду. Словно пытаясь найти слабую точку. Но всё моё тело и есть одна большая слабая точка. Дыхание перехватывает, когда он толкается внутрь, задевая простату. Это последние минуты нашей жизни. Он начинает двигаться быстрее. Вот-вот я стану свободным. Данте запустил пальцы левой руки мне в волосы и погладил. Несколько раз любовно чмокнул в губы. Ещё совсем немного. Я сам стал насаживаться на член брата, чтобы он кончил быстрее. Я был взволнован. Кружилась голова. Глаза широко раскрывались сами по себе. Я жадно глотал воздух без возможности насытиться. Данте тоже стал дышать чаще, но его глаза так же оставались томно-прикрытыми. Давай насладимся телами друг друга в последний раз, а после соединим наши души воедино. Спасибо, что ты согласен со мной. Звуки соприкосновения влажной кожи раздавались всё чаще, пока Данте не схватил меня крепко за бёдра, удерживая на месте. А сам начал долбиться в меня так, что у меня потемнело в глазах. Я издал жалкий звук, что-то наподобие удивлённого стона. — Кончаю, — прохрипел Данте и его брови, надломившись, скакнули вверх. Он приоткрыл рот и сладко заскулил, вздрагивая несколько раз, а затем расслабляясь. Щёки Данте порозовели. Скоро пропадёт румянец с его лица. Я слез с его члена и сел на его живот. Пора. Я резко сомкнул обе руки на бледной шее Данте и, навалившись всем весом, прижал его голову к подушке. Он попытался вздохнуть, заелозил ногами, схватился за мои руки, но должного сопротивления не оказывал. Данте зажмурился, стиснув зубы. Его шея оглушительно хрустела под моими побелевшими пальцами. Я видел, как вздуваются вены на моих руках. Видел, как краснеет и белеет лицо Данте. Как раздувались его ноздри. Он открыл свои красные глаза и заглянул мне прямо в душу. По спине пробежал лютый холод. Снова этот взгляд, который я ненавижу. Снова эта бесконечная уверенность и спокойствие. Он меня ни капли не боялся. Даже сейчас. — Не смотри так! П-Потерпи... Ещё немного. Я сразу за тобой. — я испытывал все эмоции сразу. Все до единой. Так волнующе! Я понял, что широко улыбаюсь, только тогда, когда начали болеть щёки. Плевать мне было, что Данте меня боялся. Сейчас главным был я. Сейчас тем, кто лишает его жизни, был я! Восторг. В какой-то степени так я мстил ему за то, что он играл со мной и доводил меня до истерик. Обида. Я, и только я имел право лишить его жизни! Никто другой! Какая честь! Собственничество. Интересно, какими бы мы были, если бы отец не исчез, мать не убили демоны, и мы бы не разлучились? Я не могу этого представить. Я жалею, что нам досталась такая судьба, Данте. Сожаление. Я ненавижу этот мир за ту участь, которая выпала нам. Мы чужие здесь, Данте. Ты понимаешь это? Нам здесь не место. У нас есть только мы сами. И мы вместе и останемся. Ненависть. Мой. Ты только мой. Только я имею право находиться рядом с тобой. Никто другой тебе не подходит. Одержимость. Ты ведь тоже одержим мной. Ясный взгляд Данте рассеивался. Изо рта текла слюна. Его лицо стало багрово-сиреневым, и он уже почти не издавал звуков, даже хрипов. Но я продолжал сжимать руки на его шее, не замечая боль в немеющих холодных пальцах. Мой разум взрывался от количества мыслей и эмоций, которые я испытывал за секунду. Я безудержно хохотал в одну секунду, а в другую у меня выступали слёзы. Я плакал и смеялся. Смеялся и плакал, не понимая почему. Мне стало до безумия тоскливо. Я сидел на нём, не разжимая хватки, и смотрел на его бездыханное лицо. Мёртвый, бездушный взгляд был устремлён на меня. Я расцепил одеревеневшие пальцы через несколько минут. Следы моих рук на шее Данте были синими. Мне больше не хотелось смеяться. Я лёг рядом с трупом и, обняв его, горько заплакал. Я не понимал, почему мне было так грустно. Я должен был радоваться. Скоро настанет и моя участь, и мы оба обретём вечный покой. Я стал целовать посиневшее лицо мертвеца, его щёки и хладные губы. А слёзы все текли из моих глаз, падая на тело Данте. Я убил своего брата. Я убил своего единственного близкого человека. Нет, я не убил! Я помог ему. Чем? А вдруг он не хотел вечного покоя? Ты не помнишь, что он говорил? Он говорил, что не хочет умирать. Он был просто слеп... Если бы он был против, то сопротивлялся бы. Все хотят покоя, все без исключения! Ты не прав. Кому-то правда нравится жить. Не все такие, как ты, Вергилий. Нет... Они ведь не знают другого! Они не знают, какова истинная свобода! Мы все несвободны, пока живы в физических оболочках! Они все, все слепы! Но я знаю истину... И я не собираюсь нести её свет в массы. Я должен был поделиться этим только с Данте. Эта тайна была доверена мне, и я распорядился ей с умом. Я прав, и меня никто не переубедит! Ты пожалеешь. Я не смогу жалеть, будучи мёртвым. Не пытайся сбить меня с верного пути! Делай, как знаешь. Я пытался тебя предупредить. Мне не нужны твои советы. Я бережно закрыл веки Данте подушечками пальцев и поцеловал его в лоб напоследок. — Скоро мы встретимся, братец. На негнущихся ногах я спустился по лестнице на первый этаж. Легче всего было застрелить себя. Пистолеты Данте беспризорно лежали на столе. Он вроде ими дорожил, но при этом для них не было отдельного места. Трясущимися руками я взял тот, что темнее. Тяжёлый. Меня лихорадило. Я стоял обнажённый, один в этом доме. Всё будет хорошо. У меня благая цель. Я раскрыл рот. Губы накрыли холодный металлический ствол. Осталось подавить инстинктивный страх смерти. Нужно убить себя прежде, чем паника и сомнение одолеют меня. Палец ложится на спусковой крючок. Капля пота стекает по лбу. Мне ужасно холодно, хотя температура в доме была нормальная. Всё нормально. Всё хорошо. Всё точно будет хорошо. Смерть — избавление от проблем. Помнишь ведь? Скоро я буду с Данте. Я иду к тебе. Я давлю на спусковой крючок. Оглушительный выстрел и дикий звон в ушах. Белая вспышка перед глазами. Кроме того, что я оглох, сначала я почти ничего не почувствовал. Я выстрелил ещё раз. Чтобы наверняка. Пистолет вдруг стал самой тяжёлой вещью, что я держал за всю свою жизнь. Он выпал из моей руки, но я не слышал, как он ударился об пол. Я вообще ничего не слышал кроме ужасного звона. Я не сразу понял, что картинка перед глазами сменилась. Похоже, я упал, и сам того не заметил. Мне вдруг сильно захотелось спать, но глаза не закрывались. Что-то тёплое зажурчало во рту. Что-то тёплое потекло из носа. Я не мог вздохнуть, но мне и не хотелось. Я не мог перевести взгляд, не мог подняться, но боковым зрением увидел, что тёплая растекающаяся лужа возле моей головы была тёмно-алого цвета. Кровь. Произведение искусства, существующее несколько минут. Затем оно свернётся и начнёт вонять. Я почти ощущал, как распадаются ниточки моих мыслей, и я сразу же забывал, о чём начинал думать. Перед глазами возникали картинки случайных событий из моей жизни. Мама. Последнее, что я увидел, было её улыбающееся лицо. Затем и оно пропало. И мне сделалось так тепло на душе, так спокойно и весело, как никогда прежде. Я уже не помнил ни своего имени, ни своего возраста. Я есть Я. И ничего больше. Мои глаза были открыты, но я не видел ничего. А затем перестал думать совсем, погрузившись в вечную теплоту. Но Данте там не было. Похоже, я так и не смог его убить. Даже сейчас он победил меня. Он планировал это. Но это было уже неважно.

***

Забыть те обиды, воскреснуть и жить. Встречать все по новой рассветы. Сорвется вдруг жизни тонкая нить, Забудутся разом заветы Не вспомню я эти родные глаза, Что были кусочком надежды. Со мною отныне святая весна И стали мне дни безмятежны Не станет мне память искрою тепла В холодном смертельном тумане И люди повсюду сгорают до тла Их лица пусты, безымянны И время застынет в глазах голубых, И болью мне станет прощанье. Я клялся остаться навеки в живых, Как жаль, не сдержал обещание.

MUSIC: Maebi – Introspection