Не обижай

Так и повелось: Гаврилу обижать нельзя, но он сам кого угодно обидит. Князь сакрального смысла этой фразы не понимал, и вообще считал, что никакого смысла у нее и не было, так, шутка, высказанная вслух, а он ее почему-то, дурак, запомнил, и в кармане у сердца носил все это время. Горшок с годами становился все более невыносимым, вся его резкость выкручивалась на максимум, осознание своего величия било по темечку желанием эдак выебнуться. Андрей тоже святым не был, до апостола ему далеко, но желание разбить Горшку ебало иногда становилось сильнее здравого смысла. Или наоборот - не разбить. Это Князь пожалуй понимал даже меньше. В какой-то момент у них все случилось - все, что не должно было и о чем они оба упорно и упрямо отказывались говорить. Драки иногда перетекали во взаимодействие другого рода, иногда не перетекали. Иногда (часто) они сбегали после концертов чтобы урвать минуты для себя в запертой гримёрке им туалете. Это было бешенство, разделенное на двоих, с поцелуями-укусами, заполошными движениями и желанием разрядки. Андрей старался не задумываться, потому что знал, что если впустит один раз в голову эту мысль, больше она оттуда не выйдет. Мысль была очень проста. Каким бы говняным ни был характер Михи, сколько бы обидного он не выливал на Князя и остальных, Андрей все равно его любил. Да, даже это. Такие мысли, помимо очевидного пидорства (как будто то, чем они занимались, нельзя было так назвать), веяли чем-то нехорошим конкретно для Князя. Противостоять Горшку было сложно, когда ему в голову приходила какая-то идея, все должны были радостно ее подхватить и в рот заглядывать. Андрей очень боялся, что если он допустит к себе мысль о простигосподи любви, с ним может произойти то же самое. Он точно так же начнет заглядывать Михе в рот и перестанет защищать свои взгляды и свое творчество. На том и держались. Невысказанное копилось между ними кучами мусора, а они, переступая через них кое-как, лезли друг другу в штаны. А когда в дело вступал героин, то и лезть переставали - смысла не было. Просто скалились друг на друга с разных концов этой мусорной кучи, и как-то разгрести ее попыток не предпринимали. Сейчас - даже не скалились. Шли вдвоем к Михе домой обсуждать песни и посидеть на теплой кухне. Вообще-то гулять собирались как в старые добрые, но по прогнозу обещали дождь, а в бар никто из них не хотел. И все было хорошо, пока какая-то придурь не потащила Миху перебегать трехполосную без светофора. - Ты придурок, что ли? - рыкнул Андрей, дёргая Миху за шкирку прочь от дороги, как щенка. - Да тут ж пешеходный переход, - заливисто расхохотался тот. - Ты че, Княже, это ж они меня пропускать должны, а не я их! - Да ты глянь на поток, собьют и не заметят! - продолжил кипятиться Андрей, не выпуская Мишу из рук, и только потом понял, что говорить ему что-то бессмысленно. Зрачки у Горшка размером с радужку, смотрят голодно и бессмысленно одновременно - хер поймёшь, как он так может. И резко вспомнились ему и приходы, и ломки, и жуткий, липкий страх, что на этот раз он не успеет, и клинички, и как Горшок из дурки выходил бледной и осунувшейся копией себя самого. Если бы у Андрея спросили, чего он больше всего боится, он не раздумывая сказал бы, что этого. Что все это снова повторится, а он ничего не сможет сделать, чтобы Михе было лучше и чтобы Миха туда больше вообще не влезал. - Да ты можешь не угашенным быть, блять? - в отчаянии заорал Андрей, дёргая Миху туда-сюда как куклу. Люди обходили их стороной, а он, блять, поверить не мог, что это снова происходит. Нет, у них были хорошие моменты. Были целые недели и месяцы, когда они наслаждались творчеством и обществом друг друга, когда Князь позволял себе хотя бы немного выдохнуть и не следить за этим урюком - не сбежит ли, не нарушит ли свой целибат. Миха вел себя смирно, ничьих ожиданий не обманывал, говнил, конечно, но в рамках своего характера. - Да не бесись ты, блять, это не хмурый! - Горшку надоело наблюдать за показательной истерикой Князя, и он вырвался из хватки, размахивая руками. - Че, и расслабиться больше нельзя? Ты меня и так, сука, как барана какого пасешь, самому-то не надоело, е-мое? Я заебался уже вокруг тебя прыгать, чтобы ты в психоз свой не срывался, че ты у нас, главный герой, а остальные нахуй сходили? Вот это поворот. Князь даже руку забыл опустить. Это он психует? Это Мишка-то вокруг него прыгает? Насколько у него в башке там все перекрутилось, если нормальное не сучье поведение это сразу "прыгает"? До дома Михи они, конечно, не доходят - срутся окончательно по дороге, Горшок сваливает, а Князь, устало вздохнув, берет себе в магазине пиво и едет домой. И кто бы сказал, вот виноват он сейчас? Виноват, что психанул после всех этих нервотрепок? Виноват, что Михе, который ему столько раз на голубом глазу пиздел, не поверил? Одним пивом не ограничивается. Князь накручивает себя до невозможности, потому что вариантов, куда Миха в таком состоянии может пойти, немного, и все они пугают до усрачки. Он ведь почти сразу понимает: если до этого момента Миха держался, то теперь, когда Князь считай открытым текстом сказал, что ему не доверяет, смысла держаться больше нет. Горшка на поводке удержать было невероятно трудно, Князь себя часто дрессировщиком медведей представлял. Что нужно сделать, чтобы зверь не прогрыз тебе глотку, а команды выполнял? Сколько вкусняшек надо подкинуть? Сколько раз можно плетью по хребту ударить? Иногда угадывал, иногда - нет. Впрочем когда угадывал, удивлялся страшно. Остальные почему-то считали это нормой. Каждый раз, когда Горшок буянил или слетал с катушек, звали Князя, как будто он единственный, кто может с этой стихией справиться. Он и справлялся. Во всем, что не касалось героина, справлялся. Когда в дверь забарабанили - агрессивно и похоже ногами - Андрей сразу понял, кого нелёгкая понесла, и бросился открывать. Неважно, в каком состоянии сейчас Миха, если он сам дошел, если силы в нем есть чтобы буянить, значит все хорошо. Вот так парадоксально, мать его. Миха за дверью мокрый от дождя со взглядом побитого пса - Андрей его в квартиру буквально втаскивает, радуясь, что тот живой. - Я поговорить хотел, - бормочет Горшок ему в шею, опаляя дыханием, и Андрей кивает: конечно, конечно поговорим, все что угодно. Миша сам его обнимает, а потом расцепляет руки, встаёт ровно и закусывает палец, пытаясь собраться с мыслями. Андрей думает только о том, что надо Миху из мокрой одежды вытряхнуть, а то он заболеет, а им ещё выступать. - И извиниться. Вот это поворот. Извиняться, значит, пришел. А Князь тут себя чуть ли не на костер самоуничижения уже кинул. - И ссоримся мы с тобой вечно, заебало, е-мое! - его шатало как флюгер в шторм, но он упрямо пытался стащить ботинки с длинных тощих ног. В груди Андрея разлилось тепло: такая свинота вроде, а сейчас держится, старается ничего не запачкать. - А я, блять, Княже, не поверишь, постоянно, значит, думаю: а что если это в последний раз, что если ты психанешь и уйдешь. И жду этого, сука, понимаешь, да! Че я, не знаю что ли, что я ебнутый, знаю конечно, только вот тебя мне терять пиздец как страшно, Андрюх. Выпутавшись наконец из ботинок, он чуть ли не падает на Андрея. Тот руки раскрывает, ловит бренное тело, и Миша, оказавшись к нему настолько близко, только потерянно и пьяно вздыхает. - Люблю я тебя, Андрюх, вот чего. - Что ты сказал? Горшок сразу стушевался, глаза в пол уткнул, руки выставил, отодвинулся бы, если бы ноги его держали. - Да ниче, проехали. - Миш, - голосом Князя можно было металл резать. - Повтори. Вскинулся, пыхтя. Видно было, что собрался драться, а потом как-нибудь бежать, не видя дороги, но наткнувшись на взгляд Андрея, почему-то сразу бросил эту затею. Нервно пожевал губу, а потом повторил, как в воду бросился: - Люблю тебя. Слышал? По-настоящему, без хуйни этой всей. Будь Андрей трезвым, они бы точно поговорили об этом. Долго и обстоятельно. Он бы Горшку хвост прищемил, но не отпустил бы, пока они все точки над ё не расставили. И про то, что если любишь, не надо себя как говно вести, и про то, что если боишься потерять, не надо все для этого делать. И про то, что Князь Миху любит и так, любым, абсолютно - бесит конечно, придурок но куда он с этой подводной лодки денется. Но Андрей пьян, и все, что он может - это вжать Миху в себя, врезаясь в его губы суматошным поцелуем, и бормотать "я тоже тебя, Мих, я тоже" прямо в мокрый рот. - Чего ты такой одетый-то, бля, - негодует Горшок, пытаясь вытряхнуть его их штанов, а Андрей только смеётся, утягивая Миху за собой в спальню. Мокрая куртка остаётся на полу прихожей, Князь прижимает Миху собой к стене и - не может он, блять, не думать, не умеет так - думает о том, что теперь все наконец-то должно быть правильно. Это не сопливый фильм, где герои осознают что были идиотами, а потом живут долго и счастливо, но может быть какую-то часть хорошей сказки им все же удастся сорвать. Не такой, какую они горланят со сцены в турах по городам России. - Миш, ты такой хороший, красивый такой, - вышептывает он выгибающемуся в его руках Михе на ухо. - Я так боялся, что обидел тебя, Миш, я тебя не оставлю, ошейник на тебя нацеплю, а хочешь ты на меня нацепи, хочешь? Нам нельзя отдельно, Миш, совсем никак. Он опускается поцелуями к шее, всасывает прохладную кожу, бесцеремонно забираясь ладонью в штаны и накрывая член. Миша стонет сквозь зубы, а потом, отпуская себя а один момент, открывает рот и стонет звонче, выше. Андрея от этого звука перетряхивает всего. - Вот так мой хороший, - хвалит он, думая: вот, сейчас пришло время поглаживаний, а не кнута. И действительно гладит, размазывает по члену предсемя, чувствуя, как Горшок впивается ему пальцами в плечи с такой силой, что назавтра синяки останутся. - Х-хочу... - простонал тот, с усилием отдирая руку от плеча, чтобы попытаться ей расстегнуть штаны Андрея. - Что? Горшок нахмурился, снова закусывая губу, но Андрей вывернул руку, и его прошибло удовольствием так, что он приложился затылком об стену. - Ошейник хочу, Дюх, будешь меня на нем таскать везде. И думать не придется, что правильно, чему сопротивляться надо. Все мне говорить будешь. Это тоже было нездорово. Будь Андрей трезвым, он бы это так просто не оставил - но он не был, и этот образ Горшка в ошейнике, на коленях, заглядывающего ему в глаза и доверяющего, снёс вообще все остальные мысли прочь из башки. - На кровать, - прорычал он, отталкиваясь от стены и увлекая за собой Миху как тряпичную куклу. А тот и поддаться рад, как будто вожжи Андрею отдал и пульт управления самим собой тоже. Князя ведёт по-страшному от этого послушного Михи с огромными глазами, поднимающего руки, когда Андрей сдирает с него футболку, постанывающего от того, как Андрей царапает его ребра короткими ногтями, как накрывает поочередно соски ртом, прикусывает и зализывает, сам как зверь какой-то. Человеком он себя, по крайней мере, больше не чувствует - не когда Миша тянет его к себе, закидывая ноги на талию и целует мокро и жадно, как будто Князя сейчас у него отнимут и больше не отдадут. Растягивая его пальцами под аккомпанемент стонов и мольбы, сбивающейся на мат, с мишиной рукой в своих волосах, Князь думает, что такое доверие он предать пожалуй не в силах. Обиды - да хрен с ними, с обидами, им обоим всегда есть что сказать друг другу, но пока их срачи заканчиваются так, он готов и потерпеть. - Я тебя не обижу, - хрипло говорит он, поднимая ноги Михи выше, прежде чем войти. Горшок хмурит брови непонимающе, открывает рот, чтобы спросить, но не успевает - давится стоном, подаётся навстречу, сжимает ногами сильнее и, господи, почти хнычет от удовольствия. У Князя внутри все сворачивается тугими кольцами желания обладать и толкает за грань быстрее, чем он ждал - не успевает отстраниться, изливается внутрь и Миху на месте подбрасывает от этого. Ему тоже много не надо: Андрей тянется к нему, прижимаясь губами к губам без поцелуя, и дрочит быстро и сильно, как Миша любит, давит слегка на горло и наблюдает за тем, как у него глаза закатываются от стремительно накрывающего удовольствия. Утро принесло ему головную боль и полное отсутствие Горшка в квартире. Князь тяжело поднялся на ноги, дотопал до кухни, выпил стакан воды. Прошёлся по всем комнатам, чтобы удостовериться, что Михи и правда нет, и обнаружил, что тот, видимо, убегая, даже дверь нормально захлопнуть не смог. Люблю, барабан куплю. Злость раскатывается по больной голове раздражением, к голове хочется приложить что-нибудь холодное и не двигаться, а не раздумывать, куда Горшок слился на этот раз и когда появится на горизонте. Князь заебался его от своих обид охранять, Миха по ощущениям каждый раз его гадами в почки херачит и ничего. Он же сейчас не только от Князя сбежал - от любого возможного разговора, только пятки и сверкали, а потом опять начнет возникать, бычить и говнить все подряд. Это у Михаила Горшенева, видимо, язык любви такой. Особенный, другим недоступный.