Busan seagull

                    Мокрые пряди от липкого снега неприятно липли ко лбу, влажность и подкравшаяся зима заставляли волосы виться, а всё тело желать лишь одного — оказаться дома. Но что такое дом?       Иногда и среди стен и самых мягких одеял бывает очень холодно.       Чан ввел знакомый код и тихо зашел в изученную вдоль и поперёк квартиру. Чужую. Но которую он для всех называл «домом». Дверь гулко хлопнула, но никакой реакции ни у кого это не вызвало. Тишина всё так же сдавливала со всех сторон.       Чан прислушивается, надеясь услышать хотя бы шепот приветствия, но в ответ — ничего. Только зимний холод гуляет по темным коридорам, где мраморный пол поблескивает в вечерних огнях города. Голова, уставшая от напряженных занятий, начинает гудеть еще сильнее.       Большой черный рюкзак аккуратно поставлен на пол, кроссовки ровно на полку для обуви, а сам Чан тихо проходит вглубь тьмы.       — Хен? — он предварительно несколько раз стучит по черной, как и всё вокруг, двери и заглядывает в мрачный кабинет, освещенный одной только настольной лампой.       За столом сидит мужчина, чьи острые черты лица сильнее проступают, как у восковой фигуры, в неровном желтом свете. И взгляд Чана тут же завороженно приковывается к нему. Всё его существо ждет ответа, который следует лишь через долгие, проходящие сквозь каждую клеточку тела, секунды.       — А, Чан-и, — голос холодный, но Чан почему-то все равно в нем пытается разглядеть тепло: как смотреть на лед в отблесках солнца. Кажется, что вот-вот растает. — Рад, что ты вернулся. Мне ещё нужно чуть-чуть поработать. Ложись без меня.       — Хорошо, — Чан послушно кивает, так и не встретившись взглядами, и прикрывает дверь, оставляя Чонина наедине со своей работой.       А Чан остается с самим собой. Как и всегда в последнее время.       Чану всего двадцать три, он учится в университете и не уверен, что всё в его жизни хорошо. Но он почему-то продолжает возвращаться в квартиру к красивому и преуспевающему адвокату Ян Чонину, которому уже серьезно за тридцать (Чан помнит, как галстук душил его на праздновании тридцатипятилетия Чонина), который старший юрист в крупной компании и который в день не говорит и слова правды. За Чонином слава такая водится: он играет законом, хитро обводя всех, манипулируя фактами и холодно рассчитывая ходы. Чонин — настоящий хищник, который подбирается, завлекает, обездвиживает и сжирает конкурентов. Всех до единого. Так и с Чаном случилось. С одним исключением — сдался добровольно во власть сильному лису в строгом костюме и со злыми глазами.       Но Чан почему-то видел его другим, да и казалось, что с ним Ян ведет себя по-другому. Или же в это хотелось верить по юношеской наивности…       Но так или иначе Чан почему-то верил, особенно когда в редкие моменты с Чонина слетала привычная маска, давая волю эмоциям. В короткие моменты, когда он не мог насытиться Чаном, шептал комплименты и забирал жаркие выдохи, казалось, что Чан для него — весь мир, всё. Но потом наступало утро… И Чонина забирала работа и его мир, а Чан оставался в своем, с домашними заданиями, маленькой подработкой и университетом. Неловкими смешками и увертками, когда нужно было ответить родителям на вопрос «как дела?». Всегда хотелось рассказать, что он очень замерз и ему холодно. Но он молчал. А потом наступал вечер, и Чонин возвращался в спальню, обнимая поздней ночью и прижимая уже спящего Чана к себе. И это казалось так правильно. Но так мало.       И сейчас Чан вновь один валится на постель, проглотив холодный ужин, который Чонин заказал для него ещё в обед, и устало трется носом о подушку Яна, пытаясь компенсировать чужое отсутствие хотя бы тонким отпечатком дорогого запаха на щеках. Сон не идет, но Чан пытается.       Он вновь и вновь ворочается, открывает и закрывает телефон, смотрит в большое панорамное окно, от которого сквозит зимним сильным ветром, кутается сильнее в одеяло и жмурится со всей силы. Но сон не идет.       В конце концов он делает большую глупость: возвращается в чужой кабинет.       — Хен? — Чан вновь заглядывает, находя Яна таким же серьезным и в том же положении.       — Что такое? — голос жесткий от сосредоточенности на работе, и у Чана мурашки по голым рукам. Опять не смотрит, весь погруженный в работу. И Чан уже просто хочет уйти, вновь зарыться в одеяло и, может быть, совсем немного поплакать. Но Чонин потирает переносицу и отрывается от бумаг, внимательно сканируя его темными лисьими глазами.       — Я… — Чан встречается со строгим взглядом и поджимает губы. — Ничего. Доброй ночи, хен.       Слова застревают в горле, но сердце надеется на то, что Чонин заметит.       — Да, — но Чонин лишь кивает, возвращаясь к бумагам. — Доброй ночи.       А Чану остаётся только уйти.       Путь в холодную постель кажется бесконечностью, преодолеть которую нет сил. Сегодня, видимо, очень плохой день, в котором Чану не выиграть этот бой с темнотой. Ноги отказываются передвигаться, но он всё равно заставляет себя пройти этот путь до постели, и он почти проходит его, когда вдруг талию обвивают, а на плече чувствуется острый подбородок.       — В чем дело, Чан-и? — Чонин касается губами мочки уха и сильнее сжимает объятия, сдавливая сильными руками талию, перекрывая кислород не только объятиями, но и поцелуями. А еще тем, что он заметил... Сердце в груди бьется, как птица в клетке.       — Ничего, — Чан упрямится и стесняется. Не хочет показаться слабым и глупым. Он всегда считал, что рядом с Чонином таким не место.       — Неправда, — Чонин сжимает сильнее, подходит вплотную и губами на шею спускается. Они у него горячие и сухие, обжигают, иссушая душу. А Чан сдается, почти что полностью сдается.       — Мне не уснуть.       Может быть, если сказать лишь малую долю правды, разговор закончится?       — И почему? — Чонин слишком хорошо читает людей, а Чан дрожит от нервов и не умеет врать.       — Мне страшно, — Чан накрывает длинные пальцы на своем животе, стараясь согреться о чужие ледяные ладони. Чонин лишь мычит, подталкивая к дальнейшим словам, которые внезапно начинают литься из самого сердца. Молчать о своей боли больше не получается.       — Мне страшно, потому что я… Не понимаю, кто я для тебя. Что ты ко мне чувствуешь. Твоя работа… Ты врешь им всем. А мне? Хоть иногда ты действительно имеешь в виду то, что говоришь? Кто мы?       Чан замолкает, теряясь и хватая воздух, а Чонин собирает ткань его футболки. Дыхание не меняется — такое же ровное, но атмосфера становится жесткой, а молчание разрушает всё внутри Чана, пока его не разворачивают и он не оказывается лицом к лицу с хмурящимся Чонином, у которого желваки играют.       Чан опускает голову ниже, стараясь спрятать глаза и не смотреть на Чонина. Внутри всё сводит страхом и холодом, и он точно знает, что не выдержит его взгляда. Но Ян пальцами сжимает за подбородок и вынуждает всё же посмотреть в блестящие в ночи глаза.       — Я всегда имею в виду то, что говорю, Чан-и, если это касается тебя. Касается нас. Особенно когда говорю, что ты — моё всё.       Чонин сжимает пальцами сильнее и тянет за подбородок к себе, вынуждая Бана неловко сделать несколько неуверенных шагов на носочках. Чан задыхается от нехватки кислорода, но смотрит на Чонина. А Ян наклоняется к нему и мягко целует в лоб. Поцелуй долгий и, возможно, его можно было бы назвать нежным. Но Чан не уверен. Как и в том, что ему этого достаточно.       Разочарованный выдох срывается с пухлых губ.       Услышав его, Чонин отстраняется и снова всматривается в его лицо, опять смыкает челюсть, заостряя черты. А потом без слов глубоко и жарко целует, продолжая держать за подбородок.       Из-за жесткой хватки длинных пальцев у Чана нет шансов отстраниться, да и у него нет на это сил: поцелуй настолько жадный и голодный, обескураживающий своим напором, что ему остается только разомкнуть губы, пропуская влажный язык глубже и тихо постанывать, пока Чонин целует его с таким голодом.       Но всё исчезает также резко.       Пальцы отпускают челюсть, язык покидает рот, а губы соскальзывают с губ и тянутся в пустоту, когда Чан не успевает раскрыть глаза и хочет больше поцелуев. Но Чонин уже отступил и уже гладит его по волосам, останавливая ладонь на шее.       Когда Кристофер открывает глаза, не получая ничего, Чонин смотрит на него. Чонин смотрит на него невероятно долго и внимательно, а слов у Чана нет. И никогда не было рядом с Чонином, только вот сердце тянется всё это время.       Чан пытается слабо улыбнуться, смущаясь под взглядом, но Чонин перехватывает эту улыбку и дарит свою, такую редкую, в ответ. А потом еще раз наклоняется к губам, чтобы оставить что-то нежное и легкое на губах, помимо поцелуя, конечно.       Слова обнимают Чана, накрывая тяжелым одеялом и вмиг заставляя почувствовать сонливость.       — Пойдем в постель, Чан-и, — Чонин вновь приподнимает уголки губ и идет к кровати, на ходу ослабляя галстук и скидывая рубашку.       Чан быстро залезает под одеяло, внимательно наблюдая за тем, как Ян переодевается в спальный комплект. Черная блестящая пижама сверкает в ночи, но взгляд Чонина куда ярче, особенно когда он тоже ложится рядом и обнимает Чана со спины, прижимая к себе.       — Засыпай, Чан-и, всё хорошо, — Чонин прижимается губами к макушке, оставляя поцелуи в непослушных кудрях, а Чан чувствует спиной его глубокое дыхание. — Всё хорошо, мой мир, всё хорошо. Засыпай.       Чан вздрагивает, слыша обращение. Сердце быстро стучит под ладонями Чонина, и тот понимающе прижимается губами вновь. А Чан жмурится, стараясь не слишком сильно хвататься за слова. Но ничего не получается — он верит. И с этой верой соскальзывает в сон, путаясь в тяжелом дыхании, руках и губах и в тихих словах " ты — моё всё", прячущихся глубоко-глубоко в сердце.       Вот только когда он просыпается посреди ночи, потому что спит беспокойно, то рядом опять никого нет. Постель пустая и холодная, и Чан в ней один.       Конечно, он опять ушел работать. И Крис всё понимает. Всё. Он и сам трудоголик, выкладывается на учебе всегда, рвется к лучшим результатам, но... Но сейчас ему нужен Чонин, а его здесь нет.       Чан поджимает колени к груди и старается не думать, не заполнять сознание вопросами и сомнениями, а затолкать себя обратно в сон. Ему это необходимо, ведь завтра много пар. И ведь потому что он верит. Верит в них с Чонином.       Эти мысли помогают ему заснуть, но не приносят легкий сон, постоянно выталкивая наружу, где всё не начинается серое утро, которое Чан всё же просыпает, теряясь во времени.       И вот он вскакивает с кровати, начиная судорожно собираться, бегая по квартире из одного угла в другой, пока резко не замирает посреди кухни со стаканом воды в руках. Пусто. Опять пусто.       Чонин, видимо, давно ушел. Чан может видеть это по оставленной на столешнице чашке с кофе, где на каемке виднеется след тонких губ с кофейными подтеками. Бан берет кружку и делает глоток холодной от декабрьского утра жидкости. Он вздрагивает, пропуская горечь внутрь: кофе Чан не любит, но этот кофе... Кофе Чонина.       И благодаря этому становится немного теплее, особенно когда взгляд цепляется за тарелку с нарезанными фруктами. Вздрогнувший от вибрации телефон с коротким "позавтракай" пускает по коже озноб. Этого мало, но от этого Чану всё равно теплее. Хотя бы на мгновение.       Это как ощутить легкий и быстрый поцелуй Чонина на щеке, когда он выходит из кабинета, чтобы налить себе кофе, а Чан сидит на диване в гостиной и делает домашнее задание. И в эту секунду, когда Чонин опускает руку на его кудри, немного сжимая их, и целует в щеку, прижимаясь сухими губами... В эту секунду Чан так счастлив.       Воспоминания быстрым ворохом носятся в голове, вызывая тянущую тоску на сердце. В эти дни Чан скучает так сильно... Он зависает на несколько секунд над кусочком манго, хотя пары неумолимо приближаются и еще чуть-чуть и он бессовестно опоздает. Но Чан упорно жует и пьет горький кофе, а заодно пытается убедить себя не быть таким жадным. Чонин делит с ним дом. Разве этого мало?       Чан с трудом запихивает в себя еще один кусочек влажного фрукта.       Конечно, мало. Чану всем своим молодым и горящим любовью сердцем хочется большего. Он знает, что это не про них, когда слушает истории друзей или видит в фильмах, как парочки держатся за руки и гуляют всю ночь по берегу моря. Или как они беззаботно сидят в кафе и срывают сладкие поцелуи с губ друг друга, если кто-то измажется в креме. Чан прекрасно это знает: беззаботно — не про них.       И Чану не хочется этого. Ему не хочется чувств напоказ. Ему просто хочется чуть острее чувствовать, что его любят. Особенно сегодня.       "Ты не опоздал?" — короткое сообщение от Чонина, которое заставляет Бана подпрыгнуть на месте. Конечно, он опоздал.       Чан начинает быстро собираться, второпях забывая убрать со стола. Это неправильно, но он знает, что Чонин поймет.       Но за быстрым бегом Бан не осознаёт этого. Лишь потом, уже сидя на парах и пытаясь сосредоточиться на лекции, он понимает, что Чонин оторвался от работы, чтобы написать ему. Это вновь согревает его сердце.       — Кристофер? — голос преподавателя вырывает из собственного мира, в котором он надеется сегодня набраться смелости и оторвать Чонина от работы, чтобы пообниматься на диване. Сегодня пятница. Наверное, они заслужили это.       — Кристофер? — в голосе больше строгости, и Чан вздрагивает, сосредотачивая внимание на профессоре.       — Да, господин, — он кусает губы, чувствуя недовольство в голосе мужчины.       — Пожалуйста, поделитесь с нами вашими мыслями насчет последнего высказывания Дильтея, которое я только что озвучил, — профессор бьет свернутыми листами бумаги с планом лекции по столу и выжидающе смотрит на Чана, как и все тридцать пар глаз в аудитории.       — Извините, — Бан опускает голову и молчит, позволяя тишине задавить его.       — Будьте, пожалуйста, внимательнее.       — Извините, — вновь приходится повторить, проглатывая ком в горле.       — Итак, кто сможет сделать это за господина Бана?       Профессор больше не смотрит на него, а Чан чувствует, как красный топит по самую шею, конечно, захватывая уши. Чан ужасно смущен и даже чувствует жгучие слезы, подступающие от обиды к уголкам глаз. Он ведь не плохой студент, просто... Сегодня такой день. Немного грустный и требующий хотя бы чуть-чуть объятий и заботы.       Весь день он посматривает на телефон, надеясь... Звонок? Сообщение? Хотя бы на что-то, но этого не происходит. И Чан прекрасно знает почему. Серьезная работа серьезного адвоката Ян Чонина...       Он сам его выбрал. И сам выбрал остаться рядом, ведь никто не держит.       И Чан закатывает глаза, часто-часто моргая в попытке сдержать подступающие слезы, когда закрывается в кабинке туалета, чтобы хотя бы на несколько секунд спрятаться от толпы. Больно даже представить, что Чонина нет в его жизни. Больно и очень страшно.       — Соберись, Чан, — он сам себе это шепчет и трет щеки, сбрасывая всё же вырвавшиеся наружу слезинки. — Всё хорошо.       Он не особо в это верит, но как-то доживает до конца занятий.       Чан поправляет капюшон толстовки, когда спускается по ступенькам, подходя к выходу из университета. Густой снег начинает идти сильнее, попадая холодными шлепками на щеки, а глаза заставляет щурить, чтобы хотя бы немного ориентироваться в заметенном пространстве.       Скрип снега ощущается всем телом, но Чан всё равно натягивает наушники, погружаясь в музыку. Его маленький безопасный мир.       Рука на плече заставляет вздрогнуть. Его держат крепкой хваткой со спины.       Чан останавливается, замирая в испуге от неожиданности. Снег продолжает валить, и потому человека, обходящего его со спины и останавливающегося перед ним, он опознает не сразу.       — Хен? — Чан жмурится, вглядываясь сквозь сильный снег, и поджимает губы.       — Привет, Чан-и, — голос Чонина мягкий, как падающие хлопья, которые покрывают весь мир вокруг. Чонин стоит перед ним, в своем строгом черном длинном пальто, на котором белоснежные снежинки выделяются ярко, так же ярко, как и на черных волосах, укрытых снежной шапкой.       — Хен... — Чан запрещает себе думать. Просто бросается в объятия, прижимаясь и чувствуя под щеками лепешки холодного снега, но руки Чонина ложатся на его спину, и на всё остальное ему все равно.       — Привет, волчонок, — голос, закрадывающийся в самое ухо, и у Чана перехватывает дыхание. Чонин очень редко называет его так. И не на людях.       — Почему? — Чан не в силах оторваться и не уверен, что его слышат, но отпустить Чонина сейчас он просто не может: боится, что тот исчезнет.       — Нам нужно кое-куда съездить, поэтому я решил забрать тебя после занятий, — Чонин отстраняет его от себя и смахивает снег с капюшона. Улыбается мимолетно, но у Чана внутри всё сводит от страха.       — Куда? — он не понимает, что происходит, и от этого страшно. Чонин не тот, кто делает что-то спонтанно, поэтому Чан боязливо озирается по сторонам, но ничего не видит. Вокруг вообще почти никого нет, только Чонин, который берет его за руку.       — Увидишь, — он тянет его в сторону машины и открывает дверь. — Поехали, у нас не так много времени до темноты.       Чан снова хлопает глазами, но послушно садится на сиденье, уже тянется, чтобы пристегнуться, но Ян оказывается быстрее.       — Позволь мне, волчонок, — снова мягкая улыбка, пугающая его до костей. Но Чонин лишь продолжает улыбаться и защелкивает ремень безопасности, а рюкзак Чана убирает на заднее сиденье.       Чан ерзает и кусает губы, вновь крутит головой, осматриваясь. Но это просто машина Ян Чонина. А это просто Ян Чонин, который отряхивает пальто, подбирает его полы, чтобы открыть дверь и наполнить машину зимним холодом, когда он садится рядом на водительское сиденье.       — Готов? — Чонин смотрит на Чана нечитаемым взглядом, а Чан смотрит на него в ответ. Ему нечего сказать, поэтому он просто кивает. Ведь всё равно всё сводится к одному: с Чонином он куда угодно, даже если это и их последняя поездка перед расставанием.       Чан не знает, почему эти мысли появились в его голове, он их боится и не хочет об этом думать. Но... Они уже есть и он прокручивает их туда-сюда, нервничая сильнее.       — Возьми, — голос Чонина вытаскивает его из этой метели, и Чан вздрагивает, чувствуя, как на его колени что-то опускается. Он смотрит на бумажный пакет, а затем на Чонина. — Нам ехать долго, а ты голодный после занятий. Перекус.       Чонин лишь на секунду отрывается от дороги, но Чан с жадностью ловит этот взгляд. И раскрывает пакет. Он действительно проголодался.       — Спасибо, — Чан разворачивает сэндвич и достает маленький пакетик с соком. Улыбка трогает его губы: ананасовый, любимый. — Спасибо.       На несколько минут он забывает обо всех страхах, утопая в этом проявлении заботы и собственном чувстве голода: он не ел с утра, те кусочки манго, наверное, даже не считаются. Чан делает большой укус и несдержанно мычит, наслаждаясь вкусом еды. Он жмурится от удовольствия, поэтому не видит, как Чонин следит за ним и как сильно улыбается.       — Приятного аппетита, — Чонин выгибает бровь, сохраняя отпечаток улыбки на лице, и включает легкую джазовую музыку, всё дальше увозя их обоих.       Чан не сразу это понимает, но они покидают Сеул.       — Хен... — спустя час дороги и наступившую темноту Бан всё же решается повторить вопрос. — Так куда мы едем?       — Это сюрприз, волчонок, — Чонин отрывает руку от руля, чтобы мимолетно сжать его пальцы. — Надеюсь, тебе понравится.       И снова тишина, за которую Чан успевает задремать. Он всё еще боится неизвестности, но нервное напряжение выжгло все силы, поэтому он проваливается в сон, пока Чонин продолжает вести машину и тихо подпевать любимым песням.       — Чан-и-и-и, — голос издалека очень мягкий, а щекочущее прикосновение заставляет Бана сморщиться и проснуться.       — Хен? — Чан трет глаза и мычит, когда чувствует пальцы в волосах, разделяющие осторожно его кудри.       Вокруг темно, и Чан непонимающе смотрит в окно, пытаясь понять, где они оказались и почему стоят на месте. Какая-то маленькая улица, на которой машина Чонина помещается с трудом, а место совсем незнакомое.       — Мы приехали, — Чонин в последний раз проводит по его волосам, задевая длинными пальцами скулу, и глушит мотор окончательно, вытаскивая ключ и отстегивая ремень. Щелчок и обрушившаяся тишина вызывают дрожь и вместе с Чаном пробуждают задремавшую тревогу.       Он уже раскрывает слипшиеся губы, чтобы задать очередной вопрос, но Чонин перехватывает его взгляд и качает головой. И только сейчас Бан замечает то, как Ян иногда прикусывает щеку изнутри и касается собственного уха, погружаясь в какие-то глубокие мысли. Чонин тоже нервничает.       И от этого Чан начинает нервничать сильнее, но всё равно послушно выходит из автомобиля, когда ему кивают. Чонин забирает с заднего сиденья несколько дорожных сумок, одну из них вместе с рюкзаком отдает Чану, а потом молча переходит улицу, углубляясь в еще более тонкие и узкие переулки.       Чан следует за ним по мягкому и подтаявшему снегу, боясь вдохнуть. Сумки сделали всё только хуже.       Несколько раз он ловит на себе глубокий черный взгляд, а еще Чонин иногда приподнимает уголки губ, но в свете уличных фонарей и отблесках снега его острое лицо опять кажется восковым, выточенным и полным власти. И Чан может только послушно идти рядом, послушно остановиться у небольшого дома и следить, как Чонин глубоко дышит.       Ян смотрит на дверь очень пристально, но ничего не происходит. И Чан уже хочет нарушить тишину, хотя и страшно, но всё же по тихой заснеженной улице разносится стук в дверь. Чонин стучит костяшками и прикрывает глаза, тоже улавливая моментально поднявшийся шум за дверью.       Проходит не больше минуты, когда дверь всё же распахивается с долгим скрипом, а улица наполняется вскриком.       — Боже! — невысокая женщина лет шестидесяти взмахивает руками и смотрит на Чонина широко раскрытыми глазами. — Господи!       Она снова вскрикивает, пока Чонин ставит сумку на землю и расставляет руки шире, ведь женщина бросается вперед, пока с ее губ срываются тихие причитания и восклицания.       — Ты... — слова пропадают в пальто и объятиях Чонина, и Чан их не слышит, но он видит, как Чонин прикрывает глаза, опуская подбородок на макушку женщины, и смыкает руки, обнимая ее. — Нин-и...       Дрожь от этой формы имени заставляет Чана раскрыть рот. Он ошарашенно смотрит на двух обнимающихся людей перед ним и чувствует себя очень лишним. Чонин жмурится сильно, сжимая челюсть, и кажется невероятно уязвимым. Таким его Чан никогда не видел.       — Привет, мама, — он всё же отстраняется, поправляя выбившиеся у кромки лба пряди на лице женщины, и Чан задыхается, осознавая происходящее. Они в Пусане?       Но он не успевает за действительностью, потому что слышит своё имя.       — Это Чан, мама, — Чонин укладывает руку на его плечо, немного сжимая сквозь куртку. А Чан чувствует, как глаза начинают болеть — так широко он их раскрыл. Это всё кажется ненастоящим, но он всё же кланяется, когда женщина смотрит на него с улыбкой.       — Здравствуйте, госпожа, — Чан повторяет поклон. Он не знает, как представиться, потому что ничего не знает об отношениях Чонина с родителями. И он не знает, знают ли они не только об ориентации сына, но и о самом Бане...       — Я очень рада, Чан-ши, — ее улыбка такая теплая, а глаза собираются в такие же полумесяцы, похожие на лисий прищур, как и при редких улыбках Чонина. И Чан не может перестать сравнивать их лица. — Чего же вы стоите? Проходите!       Госпожа Ян тянет сына в дом, а Чан неловко следует за ними, прикрывая дверь и проходя во двор дома.       Здесь чисто и очень опрятно, и Чан не мог ожидать ничего другого от тех, кто воспитал Чонина. Но вот чего он не ожидал, так это того, что когда-нибудь окажется здесь и они узнают о нем, даже не важно в каком статусе.       — Чан-ши! Идите сюда! — госпожа Ян опять его зовет и машет рукой, призывая войти внутрь, а Чонин смотрит на него из-за ее плеча, и это почему-то заставляет Чана улыбаться. Чонин, кажется, нервничает. Впервые в жизни он видит его настолько нервничающим. Ян нервно переминается с ноги на ногу, пока Чан разувается.       Госпожа Ян оставила их в коридоре, побежав греметь на кухню, и поздняя ночь вместе с уговорами Чонина ее не остановили.       А сам Ян остановил Чана, когда тот закончил снимать обувь и неловко шлепал в тапках по коридору.       — Волчонок, — шепот Чонина каждый раз заставляет его задохнуться. — Прости, что не объяснил. Я всё объясню тебе позже.       Чан поворачивается к нему, но не смеет подойти ближе. Опять страшно.       — Почему ты привез меня сюда? Почему я здесь? — Чан озирается по сторонам. У него нет ни грамма сомнений, что это дом детства Чонина. Он с каждым вдохом чувствует это — атмосферу дома и семьи.       — Я честно объясню всё, — Чонин подходит сам ближе и проводит пальцами по щеке, опять легкая улыбка касается его губ. — Но если ты не хочешь, я тут же отвезу тебя домой. Прости...       — За что ты извиняешься? — что-то колючее сворачивается внутри, предчувствие чего-то плохого опять холодит бурлящую в венах кровь.       — Что я такой, — Чонин сокращает расстояние и целует его в губы, быстро, но очень горячо. И кровь снова носится, стуча по всему телу и срывая дыхание.       — Нин-и! — крик госпожи Ян вынуждает их оторваться друг от друга, и Чонин выглядит таким растрепанным и напуганным, что тихий смешок Чан не может сдержать. Даже если потом и произойдет что-то плохое, сейчас они вместе.       Поэтому он идет за Чонином дальше по коридорам дома, оказываясь в гостиной-столовой, где мать Чонина уже накрыла на стол.       — Мама... Ну зачем ты... — Чонин бросается помогать ей с закусками и ставить тарелки на стол, а она бьет его по рукам, когда одна из плошек почти выскальзывает из длинных пальцев.       — Ян Чонин! Просто сядь и не мешай! — она смотрит на него грозно, а затем они оба смеются.       Они оба смеются, и Чан не может отвести взгляд. Он никогда не видел Чонина таким, и сейчас он слишком остро понимает и ощущает, что у Чонина без него была целая жизнь. Почти пятнадцать лет он жил в мире, где Чана не было. И от этого почему-то становится очень грустно и страшно. Пятнадцать лет — пугающе-большой срок.       Чонин же опускается на стул рядом с ним, облокачиваясь на спинку стула Чана. Пока мать не видит, он озорно дует ему на шею, отчего Чан вздрагивает и хмурится, встречая веселье в черных глазах своего парня. Он накрывает шею рукой, но Чонин продолжает. Он улыбается, когда Кристофер снова смотрит угрюмо и готовится начать ворчать.       — Хен... — Чан испуганно смотрит на продолжающую готовить госпожу и на очень веселого Яна, который будто бы его не слышит. — Хен!       Чан почти вскрикивает на новую волну щекотки, но Чонин утыкается носом в его шею и обнимает за талию, прижимаясь ближе.       Он так же быстро отстраняется, но в его взгляде теперь Чан видит что-то помимо веселья и азарта. Нежность?       Бан прижимает ладонь к тому месту, где только что были губы и нос Чонина, и глубоко вдыхает, стараясь успокоить сердце.       — Вы голодны, Чан-ши? — госпожа Ян врывается в их мир и ставит перед ними горшочек с рагу. — Нин-и, а ты?       — Да, мам, — Чонин сперва подает палочки Чану, а потом себе. — Мы оба очень проголодались. Дорога была долгой из-за снега, а Чан сразу после занятий.       — О, вы студент? — женщина ставит локти на стол и укладывает подбородок на сплетенные пальцы, с интересом разглядывая краснеющего Чана.       — Да, — голос скрипит от молчания и страха, но Чан прочищает горло и пытается вновь. — Да, госпожа. Я студент.       — Он лучший на курсе, мам, — Чонин перебивает его, получая укор от матери, но внутри у Чана становится тепло от того, какой гордостью пропитан его голос.       Госпожа Ян еще немного расспрашивает его об учебе, и Чан чувствует, что она очень бережно и осторожно задает вопросы, за что он благодарен от всего сердца. Она не давит, а рука Чонина на бедре вызывает мурашки и волну спокойствия.       — А где папа? — Чонин раскладывает рагу по тарелкам, сначала отдает порцию маме, а затем Чану, который от этого краснеет сильнее. Видеть и чувствовать, как Чонин заботится о нем вне дома, перед другими людьми, заставляет сердце в груди биться слишком быстро.       — О, он уехал на несколько дней в Сеул по делам, как раз думал, что к тебе заглянет, а ты... — она укоризненно показывает пальцем, но улыбка не сходит с ее лица. И Чан видит такую же на лице Чонина. Он давно не видел, чтобы тот так часто улыбался. Чаще всего Чану достается очень уставшая и думающая о работе версия адвоката Яна.       — Так получилось... — Чонин смотрит на Чана и пожимает плечами, когда возвращает взгляд матери. — Мы переночуем здесь, хорошо? А завтра уедем.       Чонин цепляет палочками кусочек свинины, пока оба, и Чан, и госпожа Ян, смотрят на него удивленно.       — Завтра уже уедете? — в голосе женщины столько грусти, а ее лицо вмиг затухает, покрываясь серой тоской. И Чану больно за эту почти что незнакомку, потому что... Он понимает ее. Понимает, потому что знает, каково это — коснуться Чонина на миг и потерять.       — Да, — и вот он снова здесь: не терпящий возражений и с острыми чертами лица. Но затем что-то происходит... И в комнате вновь тепло. — Нам нужно съездить в еще одно место, а затем... Мы поговорим о дальнейших планах.       — Хорошо, — госпожа Ян больше не выглядит расстроенной. Она только переводит внимательный взгляд с Чана на Чонина и иногда улыбается каким-то своим мыслям. А вот у Чана внутри снова вьюга... О каких дальнейших планах они будут говорить?       Но он не успевает об этом подумать, потому что ужин заканчивается как-то стремительно. И так же стремительно он оказывается в одной с Чонином комнате, потому что Ян сообщил, что они ночуют вместе. В его комнате.       Госпожа Ян не возражала, не удивлялась, а лишь показала Чану, где ванная и пожелала доброй ночи.       И вот Чан в своей пижаме, которая нашлась в привезенных сумках, собранных старшим, в постели с Чонином. В доме его семьи.       Так много эмоций, что Чан не знает, за какую из них уцепиться, он мысленно размахивает руками в безумной попытке поймать хоть какую-то, но ничего не выходит. Злость? Счастье? Радость? Отчаяние? Страх? Неуверенность? Предвкушение? Внутри так много всего, и оно бурлит вулканом, не давая разобраться и понять, что там внутри, в самом жерле...       — Волчонок... — Чонин опять гладит его по голове и целует в губы, призывая вернуться к себе. Чан моргает и смотрит на Чонина. Губы раскрываются, но слова не выходят, поэтому он вновь закрывает рот.       — Поговорим? — Чонин укладывает руку на его талию и проскальзывает дальше, надавливая на спину и вынуждая прижаться к себе ближе.       Чан лишь слабо кивает. Опять страшно.       — Мы у меня дома, — Чонин усмехается, и Чан опять видит и понимает, что не он один тут нервничает. — Тебе тут нравится?       — Да, — Чан не врет. Здесь тепло и уютно, особенно когда Чонин так близко. Тут действительно ощущается жизнь и дом.       — Я рад, — Чонин прижимается лбом к его виску и трется, как кот. — И маме ты понравился. Я раньше никого с ней не знакомил.       Узел внизу живота скручивается от этих слов, и Чан жмурится, сдерживая волнение. Он знает, что это очень серьезный шаг.       — Спасибо, — руки на острые плечи, и Чан разрешает себе потянуться за поцелуем, который ему тут же дают. — Но почему?       — Что "почему"? — Чонин отстраняется после соединения губ и смотрит в глаза, выискивая в его лице что-то одному ему известное.       — Почему сейчас? Сюда? — у Чана много вопросов, но он не знает, какой из них главный.       — Потому что я хочу, чтобы ты был уверен, что то, что между нами, это серьезно. Для меня это очень серьезно, Чан, — Чонин подбирается губами к шее, лишая возможности думать, поэтому Чан тянет его за черные пряди на голове, отстраняя от себя. И он послушно отстраняется.       — До конца Рождества я взял отпуск, — Чонин говорит тихо, а Чан впитывает каждое слово. — И я хотел бы, чтобы мы побыли вместе. Это тебя ни к чему не обязывает и если захочешь, я отвезу тебя завтра в Сеул, завтра же суббота и нет занятий. Но если ты захочешь... Мы могли бы здесь задержаться...       Чан силится понять слова, одновременно осознавая, что Рождество уже на следующей неделе. Но в голове только мысли о том, что Чонин хочет провести время с ним. Дрожь пробивает влюбленное до болезненных спазмов сердце. Ему очень нужно было услышать об этом.       — Мы могли бы завтра съездить кое-куда, в место, которое я хотел бы тебе показать, а потом побыть пару дней в отеле и потом... — Чонин накрывает ладонью его красную щеку. — Потом мы бы вернулись сюда и провели бы Рождество с моей семьей. Если только, конечно, ты зах...       — Да! — Чан выпаливает это и прижимается губами, целуя нетерпеливо и остро. — Да, я захочу!       Он обнимает сильнее, растворяясь в жарких и быстрых движениях губ. Чан послушно приоткрывает рот, когда Чонин сильнее давит на его поясницу, вынуждая выгнуться, а язык пропустить глубже.       Они целуются громко, и у Чана краснеют уши от того, как они оба несдержанно ведут себя, заполняя темную небольшую комнату влажными и скользкими звуками поцелуев.       — Детка, — Ян отстраняется первым, на секунду вдыхает жадно воздух, но снова возвращается к поцелуям, пока пальцы блуждают по всему телу Чана. И Бан мычит, чувствуя эти прикосновения. — Детка... Волчонок!       Они оба тяжело дышат, когда отстраняются. Губы и глаза блестят в ночи, и Чан чувствует, как голова кружится, а тело магнитится к телу напротив. Но Чонин зачесывает волосы назад и одергивает его пижаму.       — Не думаю, что готов осквернить свою детскую комнату, малыш, — Чонин криво улыбается, поправляя свои собственные большие штаны, и Чан не может не заметить, как они натянулись. У самого ситуация не лучше, но он послушно кивает. — Доброй ночи, волчонок. Спи крепко.       Чонин целует его в висок и снова обнимает, устраиваясь на кровати.       — Доброй ночи, мой мир, — еще один поцелуй, который чувствует Чан, и обнимает в ответ, прижимаясь крепко к Чонину.       — Доброй ночи, хен, — Чан сжимает ткань чониновой рубашки. Он бы хотел сказать еще много слов, скопившихся в сердце, но он так устал за весь этот бесконечный тяжелый день, такой разный по своим эмоциям. Завтракая утром на холодной кухне, он и представить не мог, что засыпать будет в другом городе, в родном городе хена, в доме его родителей, в его постели и в его объятиях. Чан давно не был так счастлив.       Вот только эмоциональные качели не проходят бесследно, и сон не дается спокойно, поэтому Чан просыпается посреди короткой ночи. Сердце сжимается и греется, когда он чувствует и видит Чонина рядом, немного хмурящегося во сне и кутающегося в одеяло. Чан улыбается, но недолго: жажда прихватывает за горло, отчего становится невыносимо. Он прекрасно знает, что не уснет, пока не сделает хотя бы глоток воды.       Крис аккуратно покидает комнату, боясь издать лишний звук, но Чонин не просыпается, и потому Чан немного успокаивается, пробираясь на кухню. Ему неловко хозяйничать в чужом доме, но жажда сводит с ума, поэтому он включает свет и старается аккуратно достать стакан для воды.       — Тебе помочь? — голос госпожи Ян заставляет его подпрыгнуть на месте.       — Простите, — Чан красный до кончиков пальцев ног. — Простите, простите, госпожа!       Он бесконечно много раз кланяется, а женщина лишь посмеивается и наливает воду ему в стакан.       — Всё хорошо, Чан-ши, не переживайте, — она продолжает ему улыбаться.       — Если вы не против, госпожа, то можете обращаться ко мне неформально, — он кланяется вновь, принимая стакан из рук.       — Хорошо, Чан-и, — она улыбается сильнее и тоже наливает себе воды. — Всё в порядке?       Чан быстро кивает, стараясь ответить, но затем цепляется за этот вопрос, который ставит его в тупик. Слишком много ответов. И он выбирает просто улыбнуться и кивнуть, неловко поправляя длинные рукава пижамы.       Повисает неловкое молчание, и Чан вновь кланяется, намереваясь уйти, но госпожа Ян аккуратно трогает его за плечо.       — Подожди, пожалуйста, — она улыбается так же скромно и аккуратно, как Чонин, и Чан не может сдвинуться с места. — Дашь мне минутку?       Чан кивает, но на самом деле он не уверен, что эмоционально выдержит еще один диалог. Но остается только сжать кулаки и челюсть, и постараться. Он дает женщине время, пока беспокойно обводит взглядом кухню и стены гостиной, куда попадает свет. На стенах блестят фотографии и медали, а на той, которая ближе всего к нему, мальчик держит очень большой кубок. Чан вглядывается в фото и не может сдержать улыбки: мальчик — его Ян Чонин. Тот самый серьезный мужчина, хитрый и внушающий всем ужас, стоит и сверкает брекетами, поднимая кубок высоко над головой.       — Он занял третье место тогда, — госпожа Ян подходит ближе. — Но всё равно улыбался, всем назло. А потом пришел домой и часами не выходил из комнаты, занимаясь вокалом. Это конкурс вокалистов. Чонин пел, он пел и в церковном хоре, и выступал в школе. Он очень любил петь, а еще... Не любил проигрывать.       Чан вглядывается в лицо улыбающегося парня и теперь он ясно видит: огонь в глазах и непоколебимую решимость. Чонин, видимо, с детства был таким: нацеленным на победу.       — С ним бывает непросто, — госпожа Ян протирает рукавом кардигана фотографию, снимая тонкий слой пылинок. — Очень непросто. Он не любит показывать свои слабости, Чан-и.       Чан кивает, соглашаясь с тем, что в хене это есть. Он ненавидит проигрывать, поэтому для перечисления проваленных дел хватит пальцев одной руки за всю карьеру. Но когда это происходит... Чан лишь раз был свидетелем проигранного дела за все их отношения. И с Чонином действительно... тяжело. Он закрывается сильнее обычного, а работает упорнее. Он так же нежно целует его в ночи, но куда реже, потому что отдает всего себя делу. И сердце опять укалывает, потому что Чану тогда не достается почти ничего...       — Он боится быть слабым, — женщина тяжело вздыхает. — И боится, что о его слабости узнают те, кто на него полагаются. Он боится подвести всех вокруг. И я вижу, что он очень боится подвести тебя.       Чан костенеет, замирая всем телом, только тихий испуганный выдох срывается с губ, когда он смотрит на тепло улыбающуюся ему госпожу Ян.       — Всё хорошо, Чан-и, — она снова улыбается. — Он ничего мне не говорит обычно, но я вижу, как он тянется к тебе. Он ни с кем нас не знакомил, никогда. Но с тобой захотел. Я не хочу его хвалить, и я вижу, что ты сам всё понимаешь. Просто делюсь мнением со стороны. Мой сын заботится о тебе, и я очень рада была это увидеть. Спасибо, что бережешь его.       Чан кусает губу, с волнением вслушиваясь в эти слова и принимая их. Дыхание перехватывает сильнее, но с сердца будто еще один слой льда скалывается. Он старается незаметно ткнуть рукавом в нос, чтобы сдержать ненужную сопливую влагу, но, кажется, удается плохо. Потому что госпожа Ян понимающе протягивает ему салфетку.       — Спасибо, — она заглядывает ему в глаза и снова сжимает плечо, улыбаясь до лисьего прищура. — И доброй ночи, Чан-и.       Чан неуклюже кланяется госпоже Ян, оставляющей его на кухне, и потерянно смотрит в кружку с водой, вновь и вновь прокручивая диалог в своей голове. "Он тянется к тебе"... И сердцу Чана от этого хорошо.       С маленьким счастливым вдохом он допивает воду, выключает свет и так же тихо пробирается обратно в постель.       — Ммм, — Чонин фырчит и сонно нащупывает его своей рукой, обнимая за талию и притягивая к себе, чтобы зарыться носом в шею. Чан чувствует его глубокое дыхание своей спиной и подстраивается под него, зарываясь носом глубже в подушки и наконец-то засыпая долгим и спокойным сном.              

***

                    — Хен! — Чан смеется и улыбается до ямочек, когда Чонин лезет к нему с быстрыми поцелуями, как только они оказываются после вкусного завтрака в машине. Госпожа Ян, кажется, даже не успела вернуться в дом: Чан уверен, что видел хитрый прищур ее глаз. Но затем на него снова накинулись с поцелуями...       Снег продолжает мягко опускаться на город, но сейчас он не такой сильный, как вчера, поэтому целующуюся в машине парочку сложно не заметить. Но, видимо, Чонина это не смущает, и он снова трется носом о шею Чана.       — Ян Чонин! — Чан запрокидывает голову назад в смехе, но пытается легкими движениями оттолкнуть от себя мужчину, который продолжает урчать, покрывая его кожу поцелуями. — Лучше скажи мне, куда мы едем!       Наконец-то Чонин возвращается на водительское место и заводит машину.       — Сюрприз, — опять этот хитрый лисий прищур, но Чан не может сдержать смех.       Они едут по белому городу, а Чан не перестает крутить головой по сторонам, слушая параллельно короткие истории Чонина из детства о тех местах, которые дорогие ему как воспоминания. Вот закусочная, куда Ян обещает его сводить, вот парк, куда они ходили после школы...       — А то место, куда мы едем, тоже такое? — Чан всё не может успокоиться: любопытство терзает и разрывает его на маленькие любопытные кусочки.       — Это... — Чонин хмурится, всматриваясь вперед. — Это просто очень хорошее место...       Чан больше не расспрашивает, сдерживая себя и давая хену время. Да и ждать приходится не очень долго: машина вскоре останавливается, и Чонин выходит, кивком призывая Чана последовать своему примеру. Чан немного неловко переминается с ноги на ногу, пока Чонин берет небольшую сумку из багажника, а затем новым кивком просит следовать за собой. И Чан семенит рядом.       Они идут по влажному снегу в тишине несколько минут. Лишь изредка им попадаются одинокие прохожие, но пока что мир кажется пустым, белоснежным и полным колючего ветра. Чан вздрагивает, чувствуя, как холод пытается забраться под куртку, но Чонин берет его за руку и прячет их переплетенные пальцы в карман своего пальто. Клишированный жест, но Чан счастлив от него. Это мило. Это приятно. Это заботливо, и Бан принимает эту заботу всем сердцем, трепетно сжимая чужую руку в ответ.       У Чонина, почувствовавшего это прикосновение, улыбка на лице расцветает.       А затем он останавливается, притягивая Чана к себе ближе, и улыбается еще ярче.       — Мы пришли, — Чан встает рядом, понимая, что всё это время они взбирались в гору, и не может поверить своим глазам. Ветер щиплет щеки солью, а глаза слезятся от его силы, но он не может отвести взгляда от темных быстрых волн. Море.       — Море... — Чан завороженно повторяет это слово и смотрит на белый берег под своими ногами, который сталкивается с неспокойными черными волнами.       — Хочешь подойдем ближе? — Чонин спрашивает робко, будто боится испугать. И Чан морщит нос от подбирающихся эмоций.       — Давай, — он просто кивает, а хен уже выглядит таким счастливым. Особенно когда тянет его за невыпущенную из кармана руку вниз и подводит к воде.       Они останавливаются, завороженные сильной природой. И Чан не может перестать сравнивать это море с Чонином. А еще он не может перестать любоваться ими обоими. Волосы Чонина взлетают вверх при нескончаемых порывах ветра, выделяясь черными прядями на сером холодном небе. А его взгляд такой же острый, как разрезающие волны черные камни, блестящие от колючих холодных капель воды. Чонин снова смотрит строго, и Чан чувствует сжимающий холод внутри, когда черты лица мужчины становятся острее, а затем...       Затем что-то мягкое опускается на всю его фигуру, и взгляд меняется, как и весь Чонин. Он уже не серьезный и не строгий, он задумчивый, немного уставший и будто бы чем-то озабоченный, и Чан с жадностью впитывает весь этот водоворот эмоций, который ему открывается, а еще прослеживает за взглядом Яна.       Он долго вглядывается вслед за старшим в набегающие волны, утопая в этом быстром шуме и порывах ветра, пока до него не начинают долетать долгие и тягучие слова, становящиеся всё громче и громче.       Когда Чан поворачивается на звук, то понимает, что это голос Чонина. Его хен поет... И от этой песни и его голоса слезы непроизвольно скатываются по щекам. Голос Чонина такой мягкий и тягучий, но вместе с тем сильный, и Чан неверяще смотрит на мужчину, пытаясь пересобрать его образ в своей голове. Он узнал так много о нем за эти два дня...       Но песня заканчивается, и слова рассыпаются по ветру, а последние ноты смывают волны.       — Песня называется "Пусанская чайка", — Чонин смотрит на небо, где взмахивают крыльями и кричат большие белые птицы. — Чайка — символ Пусана. А в песне... Много тоски. Раньше она мне очень нравилась. И море тоже очень нравилось. Здесь я чувствовал себя легко...       — Ты очень красиво поешь, хен, — Чан подходит ближе, обнимая, потому что очень хочется. Он укладывает голову на плечо хена и вновь смотрит на волны, которые почти что подбираются к носкам их обуви. Чонин целует его, немного промахиваясь губами, и больше попадает по капюшону, чем по лбу, но всё равно этот поцелуй значит для Чана очень много. Как и каждая секунда последних дней. За эти выходные он тоже немного изменился: бояться больше не хочется.       — Спасибо, волчонок, — объятия в ответ согревают даже на самом сильном ветру. — Я раньше очень любил петь. И даже пел в хоре...       — А еще на конкурсе, — Чан не всегда умеет держать язык за зубами, и проговаривается, отчего Чонин охает.       — Как ты? — он поддевает его подбородок, чтобы посмотреть в глаза, и сам щурится... — Мама?       — Госпожа рассказала мне про третье место, — Чан кивает и улыбается, а еще немного выпячивает губы. Ни на что не надеется... Но Чонин наклоняется к нему и оставляет нежное прикосновение.       — Я рад, что у вас уже есть от меня секреты, — Чонин усмехается.       — Хен! — Чан уже обиженно дует губы, потому что это не то, в чем его можно было бы упрекнуть! Чонин читает его всегда, как открытую книгу.       — Шучу, волчонок, — снова быстрый поцелуй и еще один на щеке. — Я просто рад, что вы нашли общий язык. Для меня это много значит.       — Для меня тоже, Чонин, — Чан жмется ближе, снова обнимая и утопая в объятиях.       — Не замерз? — Чонин проводит ладонями по спине, пытаясь растереть сквозь куртку. Получается плохо, и Бан фыркает, но всё равно вздрагивает от нового порыва ветра.       — Немного, — нос хочется спрятать, а у Чонина щеки красные, но глаза сверкают. И Чан снова любуется.       — Тогда поехали в отель, волчонок, — Чонин поправляет капюшон Бана и вновь сплетает их пальцы, утягивая с пляжа в тепло автомобиля.              

***

                    — Почему мы приехали сюда, а не остались у тебя дома? — Чан отправляет в рот большую ложку панакоты.       Они оба приняли горячий душ и закутались в халаты, как только заселились в большой люкс в самом центре города. Чонин любит дорогие вещи и комфорт и может себе это позволить. Поначалу Чану было очень неловко из-за этого, но со временем он принял эту сторону их отношений.       Но на вопрос Чонин мычит и сильнее прижимает его к себе, пока сам неотрывно следит за происходящим на экране.       — Хен, ты видел вторую часть "Железного человека" раз тридцать, — Чан ерзает, стараясь привлечь внимание. — Хен?       — Я хотел, чтобы мы остались вдвоем, но при этом хотел, чтобы ты сначала увиделся с моими родителями, — Чонин бормочет, пока завороженно смотрит на экран, и Чан не может сдержать улыбки, когда вся серьезность и взрослость скатываются с его лица, оставляя что-то детское и мягкое во всем его образе. Поэтому он лишь мычит и устраивается поудобнее в объятиях, чувствуя, как в тепле и счастье проваливается в мягкий сон.       — А еще я хотел, чтобы мы нормально поговорили, — голос Чонина становится напряженнее, и это выдергивает Чана из дремы. Он часто-часто моргает, с трудом выбираясь из объятий, а Ян ставит фильм на паузу.       — Ты хочешь?.. — Чан сразу представляет худшее, но сказать вслух боится.       — Нет, нет, Чан-и! — Чонин подползает к нему на коленях и берет ладони в свои, чтобы нежно погладить, а затем вновь утянуть в объятия на большой кровати. — Нет, конечно! Ты мой мир. Как я без тебя?       — И я без тебя никак, — Чан немного резко выдыхает, потому что волнение опять сворачивается в тугой узел в животе, а весь сон убегает.       — Я просто хотел сказать, — Чан чувствует, как Чонин тяжело дышит, но в лицо ему заглянуть боится. И рад, что Чонин не настаивает. Наверное, ему тоже непросто... — Я просто хотел сказать, что такие дни, как сегодня... Они будут не всегда. Ты же понимаешь?       Чан тяжело вздыхает, прокручивая в голове последние сутки. Чонин был рядом, Чонин был с ним, Чонин дарил тепло, и Чану было хорошо и спокойно. Но он давно усвоил, что счастье имеет свойство кончаться.       — Угу, — поэтому он соглашается, признавая жесткий факт, выдвинутый строгим Ян Чонином.       — Это не значит, что у нас будут только плохие дни, — Чонин блуждает пальцами по его спине. — Просто иногда... Чтобы мы были счастливы... Мне нужна твоя помощь, Чан. Мне жаль, что я такой... Но я могу увлечься, я могу... Мне нужно, чтобы ты говорил со мной. Говорил, когда тебе плохо, грустно, тяжело. Говорил мне, когда я тебе нужен и просил вернуться к тебе, просил забыть о работе. Если я слишком погружаюсь в дела и ты чувствуешь себя одиноко, пожалуйста, говори мне...       Чан поджимает губы, сдирая зубами кожицу до щиплющихся ссадинок. Чонин тоже делает паузу, но обнимает сильнее, а Бан сам жмется ближе, с трудом сдерживая ком в горле.       — Ты не должен... — Чан хочет его прервать, но Чонин строго цокает языком, не давая сказать.       — Я должен, волчонок, — он прижимается губами к макушке, но затем продолжает. — Я должен заботиться о тебе, но и ты тоже. Так работают взрослые отношения. Ты должен быть со мной честным и говорить, если у нас есть проблемы. Ты был таким храбрым волчонком, когда рассказал мне о том, чего ты боишься. Я очень горжусь тобой, что ты это сделал. Это был очень взрослый поступок, который заставил меня подумать о своем поведении и о нас. И я хочу попросить у тебя прощения за то, что ты это чувствовал, за холод и твое одиночество. Я не обещаю, что всё изменится сразу, но...       Чонин делает паузу, и Чан всё же заглядывает ему в глаза, робко, сам боится, но не может иначе. Ему нужно видеть этот черный омут, в который он без раздумий бросится. И с каждой секундой он всё сильнее верит, что ему не дадут утонуть. Поймают. Чан выдыхает и кивает, сам тянется к губам, но Чонин его останавливает.       — Я не обещаю, что всё изменится сейчас, но я постараюсь, я буду стараться. И ты тоже, пожалуйста, — Чонин поджимает губы, когда смотрит на Бана в ожидании кивка. И сильный выдох облегчения прокатывается волной по всему его телу, стоит ему получить его. — Спасибо, волчонок. Пожалуйста, говори со мной. Это не стыдно, это не слабость и не эгоизм, когда ты говоришь мне о таком, когда возвращаешь меня к себе. Потому что я хочу быть с тобой. Очень хочу, но иногда мне нужна помощь, чтобы остановиться. И я надеюсь, что ты будешь моей помощью... Потому что я не хочу жить эту жизнь без тебя. Я хочу, чтобы мы были счастливы. Были рядом... Потому что я люблю тебя.       Чан перестает дышать, как только понимает, что Чонин готов сказать эти слова. А когда слышит их, то внутри все обрывается, уносясь куда-то вниз на бешеной скорости, будто лифт падает в бездонную шахту. Так и воздух от падения сгорает в легких, когда Чан слышит эти слова, видит губы, которые ему впервые это сказали, и смотрит на человека, самого дорогого человека, который признался ему и открыл сердце...       — Хен... — Чан моргает часто и опять стыдливо краснеет, пугаясь и нервничая из-за собственной реакции. — Хен...       — Всё хорошо, волчонок, — Чонин улыбается и гладит его, успокаивая, хотя у самого глаза блестят от нервного возбуждения и бегают по вытянувшемуся лицу Чана. — Ты не должен ничего говорить, если не готов. Я просто давно думал об этом и не хочу больше откладывать. Я тебя...       — Люблю, — Чан стряхивает оцепенение и смотрит Чонину в глаза, подаваясь всем телом вперед. — Люблю. Я люблю тебя, хен.       Он не может перестать повторять это, особенно когда Чонин улыбается ярче и тоже всё продолжает и продолжает повторять эти слова, улыбаясь самой яркой улыбкой, которую Бан когда-либо видел в своей жизни. И Чан чувствует, как с каждым произнесенным и услышанным "люблю" ранки на сердце затягиваются, обрастая нежными цветами.       — Волчонок, — Чонин шепчет в губы, когда прижимает его за затылок к себе, аккуратно проталкивая язык в послушно приоткрытый рот. — Ты сводишь меня с ума...       Руки Чонина ползут по его телу, раскрывая халат шире и жадно оглаживая рельефы мышц. Тихое довольное мычание, почти что переходящее в рокот, срывается с губ Яна, когда Чан перехватывает инициативу в поцелуях, меняя их местами и наваливаясь на старшего сверху. Он вдавливает Чонина в кровать, пока губами покрывает линию челюсти, медленно целует шею, делая торопливые вдохи между прикосновениями, потому что голова кружиться начинает от столкновения разгоряченной кожи с легким сквозняком, ползущим от огромного панорамного окна, за которым снова метет снег. Чан вздрагивает, на мгновение отрываясь от карамельной кожи, когда наконец-то замечает, что Чонин полностью обнажил его спину, стянув халат на поясницу, и теперь горячие большие ладони блуждают по его лопаткам, вздувающимся от напряжения мышцам, когда Чан держит свой вес на руках, чтобы не ложиться полностью на Чонина. А затем длинные пальцы Яна скользят ниже, обхватывая большие ягодицы, которые он мнет с нескрываемым удовольствием, пока у Чана на лбу пульсирует венка от того напряжения, которое он испытывает, удерживая себя над Чонином и сдерживая собственный голос на очередном сжатии упругой ягодицы.       — Сильный волчонок, — он снова усмехается, облизывая губы, и в глазах проскальзывает задорный блеск, когда Чонин выгибается, дотягиваясь губами до пухлых губ Чана, а затем резко кусает нижнюю, оттягивая ее с хищной улыбкой. Чан теряет контроль над собой, почти что падает на Чонина, но в последний момент всё равно удерживает себя, почти что взвывая от боли, ведь Чонин не отпускает, но в глазах его светится восхищение, вот только вместе с вожделением. И Чан опускает веки, надеясь выровнять дыхание и взять себя в руки.       — Ну нет, — длинные пальцы уже блуждают в волосах, пока их хозяин прижимается губами к мочке уха. — Даже не думай. Я не хочу, чтобы ты отворачивался. Я хочу смотреть в твои глаза, пока я буду стонать твоё имя. Давай же, Чан-и.       Чонин давит на затылок, прижимая его окончательно к себе, пока вновь покусывает мочку и засасывает кожу на шее. Чан чувствует, как старший движется под ним, притираясь пахом к его бедру, покачивая собственными бедрами и размеренно-тягуче толкаясь. Чонин двигает тазом, стараясь потереться о Чана еще сильнее, и тихо постанывает, когда сталкивается телом с постепенно напрягающимся пахом младшего.       — Мгхм, — Чонин сжимает пряди сильнее на затылке, натягивая кудри, и дышит чаще, а Чан чувствует, как уши краснеют от горячего чужого дыхания и несдержанных слов.       — Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю, — хватка тоже сильнее, а слова шипят, пуская разряды по вздувшимся венам. Чонин проводит языком по его шее, смешивая выдохи с жадными поцелуями и непрекращающимися толчками. — Давай же, волчонок. Сделай то, что ты хочешь.       Руки исчезают, а движения Яна прекращаются, оставляя погруженного в прикосновения и жаркие выдохи Чана растерянным и замершим. У него уходит несколько секунд на то, чтобы выплыть из чужих сжимающихся вокруг горла сладких слов, распаляющих всё тело, и понять, что Чонин сказал. Что он предложил.       Чан смотрит на тело под собой, на раскрытую из-за слабо завязанного халата грудь, которая быстро вздымается, на крохотные родинки, мелькающие созвездиями на шее, к которым губы неумолимо тянутся, но он сдерживает себя, чтобы в итоге посмотреть в глаза. Чонин приподнимает уголки губ, когда их взгляды сталкиваются, и прикрывает глаза, стоит Чану провести по его щеке ладонью.       Чан может делать с ним всё, что захочет, и от этой мысли возбуждение простреливает всё тело, сворачиваясь в тугой клубок. Он осторожно пропускает пальцы под халат, придерживая и сжимая ткань, чтобы в итоге растянуть его, оголив грудь и живот Чонина. Слюны во рту становится больше, и он жмурится, стараясь унять дрожь во всем теле. Чонин внимательно следит за каждым движением и прикусывает губу, сдерживая рвущиеся наружу слова. Даже если это похвала и поощрение, Чану всё равно нужно несколько секунд, чтобы найти себя и перевести дыхание. И Чонин не будет ему мешать.       Бан кладет руки на тяжело поднимающуюся грудь, большими пальцами легко процарапывая лесенку ребер, доводит их до сосков, маленьких, розовых и затвердевших, и медленно оглаживает их пальцами. Ян хмурится от сухого прикосновения, но молчит, не поторапливая и не подгоняя. Он позволяет Чану делать всё, что он хочет.       И Чан сосредоточенно трет нежную кожу вокруг, пока в один момент не срывает все тормоза и Бан зубами не разрывает все сковывающие цепи.       — Черт! — Чан шумно втягивает воздух носом, будто кислород во всём мире вот-вот закончится. Но это всего лишь последний вздох перед тем, как он утонет в Ян Чонине. И Чан делает это с нескрываемой улыбкой.       Он наклоняется к его телу, ведя носом дорожку по животу, заодно жадно посасывая теплую кожу. Чан трется щекой о выступающие кубики пресса, любуясь не только телом своего любимого человека, но и каждым его быстрым вздохом, каждым изломом бровей и каждым темным взглядом, который Чонин всё же несдержанно ему бросает. Чан довольно урчит, покрывая весь торс поцелуями, засасывая кожу под пупком и с громким, звонким хлюпом выпуская ее, чтобы вернуться к груди и вновь, и вновь медленно и тягуче покрыть всего Чонина поцелуями.       Пальцы тем временем расправляются с халатом, распахивая его окончательно и открывая всего Яна. И только для него.       Запах отельного геля для душа путается с мускусным запахом парфюма и самого тела, и Чан снова жадно проводит языком полоску, чувствуя эту смесь рецепторами, но всё же нетерпеливо спускается ниже, туда, где вены набухают на твердеющем члене.       Ладонь остается на животе, и Чан чувствует, как ускоряется дыхание Чонина, стоит ему лишь приблизиться к нежной коже у головки, уже поблескивающей от выступивших капель. И ощущение власти над таким человеком, как Ян Чонин, дурманит разум сильнее любого алкоголя. Неосознанно Чан делает несколько быстрых выдохов, облизывая пересохшие губы, пока всё его внимание сосредоточено на члене перед собой. Но от этих выдохов сверху раздается скулеж, а рука на животе дергается — так сильно Чонин вздрагивает.       — Пожалуйста...       Одно слово ломает Чана не просто пополам, оно измельчает его в крошку, раздавливая и раскатывая по земле.       — Пожалуйста, волчонок, — Чонин вновь просит и медленно прикрывает глаза на несколько секунд, пока кадык дергается, выдавая в полной мере его напряжение. И что-то жадно-звериное просыпается внутри Бана, когда он видит такого Чонина под собой.       — Я хочу тебя съесть, — Чан будто в бреду рычит слова, сжимая разведенные широко бедра, пока носом ведет от влажной головки к поджимающимся яичкам. — Всего.       Горячий выдох остается на кольце мышц ануса, а комнату наполняют звуки, которые издает Чонин.       Бан прислушивается на секунду, и собственный член дергается, когда он понимает, что всё, что он слышит, — нетерпеливый и несдержанный скулеж.       — Ты хочешь этого? — кривая усмешка искажает его лицо, воспламеняя взгляд и меняя всё в его образе полностью. Чонин закатывает глаза, когда его мягкий и неуверенный Чан-и исчезает, уступая место голодному волку. — Я спросил, ты хочешь этого, хен?       Он смотрит на него, пока голова лежит на мягком бедре, а взгляд блуждает по раскрытому телу Яна. Чонин фокусирует на нем поплывший взгляд и старается собраться, выглядеть строго. Но все его попытки разваливаются, как и он сам, когда его член почти что полностью сразу погружается во влажный горячий рот. Бан заглатывает его до тяжести в горле и подступающего рефлекса, но сдерживает себя, замирая с головкой глубоко в глотке. Ждёт, сжирая Чонина взглядом.       Они смотрят друг другу в глаза, и Чан ухмыляется, чувствуя, как член дергается в его рту. Он победил.       — Да, — рука безвольно опускается на его кудри, а затем без сил соскальзывает по щеке на кровать. Чонин закатывает глаза, чувствуя давление и жар вокруг себя, и сдается. — Пожалуйста, волчонок.       Чонин стонет протяжно, когда, будучи не в состоянии себя контролировать, толкается между пухлыми губами, заставляя Чана опуститься ещё ниже. И Чан, конечно, принимает. Принимает, но через несколько толчков снимается с покрытого густой слюной члена.       — Позволь мне позаботиться о тебе, хен, — поцелуй на бедре распухшими алыми губами сводит их обоих с ума. Но Чонина чуть больше. Хотя Чан обезумел от переполняющей любви уже давно.       Слабый кивок — всё, что ему нужно.       Вены вздуваются, когда Чан прижимает Чонина к себе, подхватывая и вынуждая прогнуться в спине, переворачивает их обоих, погружаясь всем телом в постель, и усаживает Чонина на себя. Давит на шею, вынуждая нагнуться ближе к своему лицу, чтобы захватить губы в плен и заставить их обоих утонуть в поцелуях.       — Я очень хочу тебя съесть, хен, — Чан облизывает губы, продолжая жадно целовать, почти что высовывая язык в этой сжигающей жадности. — Сядь на меня, пожалуйста.       — О, — Чонин прочищает горло и подрагивающими от нетерпения пальцами тянется назад, захватывая толстый мокрый член Бана. — Конечно, детка, сейчас...       Старший на секунду отстраняется, перегибаясь через него, чтобы дотянуться до одной из брошенных сумок, из которой он достает презервативы и смазку. Щелчок крышки, вязкая субстанция и длинные пальцы снова заводятся назад, чтобы испачкаться не только в смазке, но и в предэякуляте, размазывая его по горячему стволу, но Чан лишь усмехается, останавливая руку старшего.       — На лицо, — он облизывает губы, снимая их общую слюну. — Сядь мне на лицо, хен. Пожалуйста?       Жаркий бред возбуждения так задурманил голову, что Чан не сразу понимает, что он говорит вслух. А затем он понимает, что сказал. Стыд захлестывает такой тугой волной, что он задыхается. В груди печет от сказанных слов, но взять их обратно... Не хочется. Даже если это и смущает, даже если и говорить о своих желаниях тяжело, это всё равно именно то, чего Чан хочет прямо сейчас.       Поэтому он кусает в тревоге губы, но всё равно отрывается от разглядывания опускающейся и поднимающейся от быстрых выдохов груди Чонина и смотрит ему в глаза. Темные, сверкающие глаза, обрамленные пушистыми черными ресницами. Лисий взгляд появляется не сразу. Зрачки у Чонина расширенные, губы распахнуты в удивлении, когда он слышит сказанное Чаном... Но затем первую шоковую реакцию сменяет тот самый хитрый прищур.       Чан краснеет новой волной, но начинает дышать, когда видит, как губы Чонина расплываются в порочной улыбке, а сам мужчина просто кивает, внимательно глядя Бану в глаза.       — Хорошо, — согласие, а не разрешение. Простой кивок и довольная мягкая улыбка, а еще легкий красный румянец на лице. Чан завороженно следит за тем, как Чонин подбирается и немного смущенно сжимает длинными пальцами простынь, комкая ткань в каком-то скользящем по всему телу нетерпении.       — Так красиво, — Чан вновь не осознает, что говорит это вслух, но Чонин слышит... Слышит и краснеет сильнее.       Внутри лопается с громким хлопком напряженный и вздувшийся пузырь, когда Чан осознает, что так реагируют на его слова, на его желания, на его прямоту. Делиться всеми своими мыслями и эмоциями для Чана очень тяжело, но он делает маленькую заметочку для себя, что он научится. Обязательно научится, потому что сейчас это нестрашно. Сейчас от этого хорошо.       С Чонином хорошо.       — Давай, хен, — воздух продолжает кипеть где-то в легких вместе с дымящимся предвкушением. Чан думал об этом. Иногда очень много, но никогда не решался сказать вслух, что хочет попробовать римминг. Хочет попробовать своего хена именно так. И сейчас, когда Чонин совершенно не похож на того мужчину в строгом костюме, которого он привык видеть перед собой, когда весь образ рассыпался, оставив распахнутые губы, растрепанные волосы, красные щеки и нетерпеливые, рваные движения и выдохи с бисеринками пота, покрывающими красивое карамельное тело, сейчас Чан хочет узнать, насколько далеко они могут зайти вместе.       Крис помогает Чонину приподняться, чтобы подползти выше. Он не может перестать касаться тела Яна, чувствуя под кончиками пальцев дрожь.       — Волнуешься? — Чан, кажется, впервые настолько открыт перед ним, чтобы задавать откровенные вопросы. Настолько личные. "Он боится быть слабым" — слова госпожи Ян вспыхивают в его сознании, когда он сжимает бок Чонина, помогая проскользить по своему телу выше, замерев на груди.       Чонин сидит на нем, возбужденный и открытый. Смотрит сверху вниз, бегая лисьими глазами по телу под собой. Он моргает чаще обычного, а легкий румянец продолжает выдавать волнение.       — Да, — короткий выдох-слово срывается с губ, тут же падая вниз на тело Чана. Такое тяжелое, серьезное, честное. Кристофер прикрывает глаза, впитывая его в себя. Таким открытым и Чонин перед ним никогда не был. — Для меня это впервые.       Услышав это, Чан распахивает глаза, моментально начиная нервничать сильнее. До встречи с Чонином он был девственником, и хен знает об этом, но Чонин казался для Чана взрослым, опытным, сведущим во всём, чего бы они вместе ни касались. Для Чонина ничего не было в новинку. Так казалось Чану до этой секунды.       — Я... — сухость в горле от волнения не дает договорить, но Чонину этого и не нужно.       Он опускается на Чана, распределяя вес между своими коленями и его грудью, и долгим движением гладит по волосам, излюбленно путаясь в кудрях, а затем наклоняется к губам, оставляя долгий и нежный поцелуй.       — Я знаю, что ты сделаешь мне хорошо, мой волчонок, — еще один поцелуй, полный трепета и тепла. И Чан скулит в него, чувствуя, как любовь переполняет его. — Я не сомневаюсь. Я доверяю тебе.       Он крутит тазом, сталкивая их напряженные члены, опять соскальзывает вниз, раздражая и раззадоривая их обоих, но Чан рефлекторно укладывает ладони на ягодицы, останавливая движение и возвращая выше.       Чонин усмехается, но следует за руками, напоследок оставляя поцелуй на ключице.       — Пожалуйста, мой волчонок, — смех рябит нервной дрожью: Чонин явно храбрится, и тепло ворочается внутри Чана. Хочется зацеловать своего хена, сделать его самым счастливым. И он обязательно это сделает. Только сначала трахнет его своим языком.       Чан лишь на секунду отвлекается, нащупывая торопливо смазку и перекладывая ее ближе. Движения у них обоих беспокойные и неловкие, но Чонин всё же оказывается над ним. Он опирается на колени, хватается пальцами за изголовье кровати, удерживая вес. А Чан завороженно смотрит на него снизу и туго сглатывает накопившуюся слюну.       — Она тебе еще понадобится, — Чонин замечает это его движение и снова нервно смеется, но потом жмурится и вздрагивает, протяжно выстанывая тихое "блять".       Чан больше не медлит: руки ползут под бедра, оглаживая кожу, сжимают ягодицы, властно и нетерпеливо требуя прогнуться в спине, а затем разводят половинки, продолжая оставлять свои глубокие прикосновения. А затем, облизав губы, Бан подается вперед. Дрожь пронзает Чонина, который чувствует прикосновение, влажное и горячее, к ободку мышц. Тихий писк-стон срывается с его губ, а пальцы сильнее сжимают спинку кровати. Чан бы тоже заскулил от этого вида, но у него совсем иной повод.       Язык проходится по сжавшемуся кольцу, и Чан закатывает глаза от осознания, что он делает. Он старается успокоить дыхание, что сделать сложно, потому что хочется зайти дальше, еще дальше, особенно когда он чувствует, как Чонин дергается всем телом, стоит ему покружить языком вокруг ануса.       Еще несколько круговых движений, и жадность берет свое: Чан аккуратно разводит ягодицы сильнее, погружая язык между раскрывающимися горячими стенками. Собственное тело готово дрожать с Чонином в одном ритме. Несколько неуверенных толчков, за которые Чан пытается понять, как глубоко он может войти. Язык окутывает жар, а слюна скользит по подбородку, но останавливаться Бан не хочет: движения становятся увереннее, и с каждым из них он погружается глубже, иногда прерываясь на то, чтобы прижаться губами к подрагивающему отверстию. Голова кружится от жара и влажности, которые Чан чувствует всем телом. Пальцы сильнее сжимают кожу Чонина, а язык входит дальше, наконец-то выстраивая устойчивый темп, в котором он продолжает толкаться без остановки.       Чан настолько погружен в то, что он делает, что не слышит тихих всхлипов, слетающих с губ Чонина. Всё его тело дрожит от проникновения языка и от долгих вылизываний, которые ощущаются везде. Иногда язык Бана выскальзывает из его дырочки, чтобы обвести только вход и толкнуться несколько коротких раз, едва раскрывая отверстие. А иногда Чан выгибается в шее, чтобы провести кончиком языка по мошонке, вобрать напряженные яйца и пососать их. Но потом непреклонно возвращается, продолжая так глубоко трахать Чонина языком, как только это возможно. Разряды бегут по его телу, вынуждая постанывать, прогибаться в спине, зарываться пальцами в волосы, чтобы хоть как-то сдерживать желание начать извиваться на влажном и быстро двигающемся языке. И Чонин уже хочет уклониться, когда возбуждение становится раздражающим. Член продолжает биться о пресс, марая кожу липкими каплями, но ему всё равно хочется большего, хочется сильнее и жарче внутри. Он напрягает руки, крепче цепляясь за изголовье кровати, стараясь подтянуть себя выше.       — Блять! — в следующую же секунду громкий вскрик срывается с его губ, когда всё его тело сильно дергают обратно, прижимают и удерживают. — Чан-и... Чан-ии-и..       Чонин задыхается в плене сильных рук, которые блуждают по бедрам, ягодицам, животу, задевая подрагивающий член и беспрекословно вжимая в себя. Чан прижимает его ближе к своему лицу, полностью пропадая между разведенными ягодицами. И Чонину остается только стонать выше с каждым проникновением языка.       — Я же скзал, ты сдешь на мня... — слова сильно приглушены, и Чонину приходится прислушаться.       Смысл слов за стонами и мычанием до Чонина доходит не сразу. И он выгибается всем телом, когда понимает, что Чан буквально говорит в его сжимающиеся стенки, пока ладонями насаживает его на свое лицо всё сильнее. Он задыхается между его половинками, но продолжает толкаться.       А затем всё прекращается, и Чонин распахивает влажные ресницы, понимая, что он хнычет.       — Прокатись на моем лице, хен, — Чан приподнимает его над собой, чтобы заглянуть в глаза. И они оба стонут. Чан от вида поплывшего хена, с одной рукой во взъерошенных волосах, с влажными глазами и сбитым дыханием. Чонин такой разбитый... И член дергается от осознания, что это из-за него...       — Чан-и-и-и, — а Чонин стонет лишь от одного вида влажных губ, которые только что ощущались так хорошо, и слюны, размазанной по всему подбородку Чана. Даже шея влажная и блестит. Ян судорожно сглатывает, вздрагивая, когда его ягодицу сжимают.       — Пожалуйста, хен? — Чан выглядит таким довольным, когда облизывается, стараясь достать языком как можно дальше.       Чонин может только непонимающе смотреть на него сверху вниз. Он выглядит растерянным, затраханным и разрушенным. И Чану это невыносимо нравится. Так сильно, что он не сдерживает кривой и, возможно, очень хищной улыбки.       — Чего... — несколько выдохов нужно Чонину, когда он чувствует, как уже смазанный палец медленно оглаживает края ануса, с легким нажимом их растягивая. Это отвлекает, и ему нужно еще несколько секунд на задушенный стон. — Чего ты хочешь, волчонок?       Одна фаланга проскальзывает внутрь, и вокруг нее сразу же сжимаются нетерпеливо стенки. А у Яна кружится голова, поэтому он пропускает довольное хмыканье младшего.       — Я хочу, чтобы ты полноценно сел на меня, хен, — палец скользит глубже, оттягивая кожу и раскрывая вход шире. — Чтобы трахнул себя мною, моим языком, пока я буду растягивать тебя.        — Блять, детка... — Чонин падает лбом на стиснутые вокруг спинки кровати ладони. Сил осталось только на шепот и скулеж, и он это демонстрирует с каждым выдохом, ведь палец постепенно входит всё глубже и глубже.       — Пожалуйста, — настойчивые и уверенные поцелуи на внутренней стороне бедер, между которыми лежит Чан, пускают мурашки по каждой клеточке кожи. И Чонин может только кивнуть, вновь позволив рукам опустить себя обратно на красивое крепкое тело.       Он начинает медленно и неуверенно, так же, как и Чан, когда только на пробу лизнул его вход. Страх доставить Чану дискомфорт поначалу сковывает, но потом он чувствует, как свободной рукой Бан слегка давит ему на поясницу, призывая опуститься еще ниже. И Чонин подчиняется, а затем сразу чувствует. Чувствует, как влажный язык рисует прикосновениями по его промежности, как он сталкивается с продолжающим растягивать его пальцем, и вновь возбужденный жар охватывает всё тело. Больше давления на колени, и Чонин медленно раскачивается, проезжаясь по лицу под собой. Довольное мычание, переходящее в жадный рык, подстегивает ускориться. И Чонин понимает, что трахает себя языком и пальцами Чана.       Быстрые стоны беспрерывно срываются, пока он кружит бедрами, вжимаясь сильнее, а Чан не перестает работать языком и пальцами, растягивая и оглаживая его со всех сторон так хорошо и правильно.       Пряди липнут ко лбу от интенсивности движений, но никто из них не может остановиться. Ян скачет на нем, теряясь в затапливаемом наслаждении, дрожи и задушенных стонах Чана до тех пор, когда одно из прикосновений не выдергивает крик из него.       Он выгибается в спине до хруста, лишь в последнюю секунду до взрыва оргазма успевая дотянуться до собственного члена и пережать его у основания.       — Ччанн-и-и, — голос, как и всё тело, не слушаются, а Чан тоже не останавливается, продолжая натирать простату. Чонин всхлипывает, силясь повторить имя. — Ччн-ии... Чан-и...       Он дрожит и всё же находит в себе силы приподняться, продолжая пережимать член у основания. Всё тело колотит, будто его бросили голого в снег, но это лишь прикосновения Чана доводят до такого.       Чонин всхлипывает, вырываясь из крепкой хватки, и падает на кровать, продолжая подрагивать.       — Хен? — Чан приходит в себя не сразу, глупо хлопает ресницами, когда смотрит на дрожащего мужчину рядом с собой. — Чонин?       От собственного имени Ян распахивает глаза, а Чан уже оказывается рядом, сгребая в свои объятия.       — Всё хорошо, хен? — Чан с беспокойством оглядывает всё тело в своих руках и прижимается носом к виску, сцеловывая капельки пота. — Тебе не понравилось?       Чонин может лишь слабо положить руку на его затылок и погладить, молчаливо пялясь в потолок и переводя дыхание.       — Просто... — Чонин продолжает держать руку на своем члене, пока гладит Чана по волосам. — Просто хочу кончить, когда ты будешь во мне.       Он поворачивает голову, чтобы тут же притянуть Кристофера к себе и столкнуть их губы.       — Давай, волчонок, как ты умеешь, — Ян отстраняется от влажных и вылизанных губ и разводит ноги шире, приковывая всё внимание голодных глаз к себе. — Хочу, чтобы мы кончили вместе. И ты в меня.       И большего Чану не нужно. Влажный взгляд, долгие поцелуи и стенки, обхватывающие его изнывающий член. Всё это время он не трогал себя, и Чонин между шелестом поцелуев шепчет слова сожаления и обещает отсосать в следующий раз. Обязательно. А пока просит Чана войти еще глубже и взять его еще сильнее.       Пальцы в волосах не исчезают, даже когда твердый член задевает простату и продолжает с каждым глубоким толчком стимулировать ее. Чонин лишь натягивает кудри, выстанывая сладкое имя в страстные поцелуи. Опять слюна повсюду, и им обоим, очевидно, это до неприличных стонов нравится.       — Еще чуть-чуть, волчонок, — губы соскальзывают на подбородок, пока Чонин пытается глотнуть воздуха и сжимается вокруг большого горячего члена. — Вот так, мой мир.       Его ломает в спине, когда Чан кончает первым, вгрызаясь по-звериному в острое плечо Чонина.       — Хен, — Чан зовет его, толкаясь сквозь оргазм и выплескивая сперму в сжимающиеся стенки. — Чонин...       Он снова стонет, чувствуя, как старший выгибается под ним, надрачивая себе и расчерчивая их животы белыми полосами.       Они продолжают сплетаться телами сквозь дрожь оргазма, тихие стоны и тяжелые дыхания наполняют комнату вперемешку с долгими, тягучими поцелуями, которыми они продолжают обмениваться. Чонин с голодом покрывает широкую грудь и плечи Чана своими поцелуями и прикосновениями, пытаясь растратить до конца всю зарытую и неиспользованную за это время нежность.       Чан размякает под ним, прикрывая глаза и подрагивая, если чувствует совсем невесомый, игривый укус. Чонин смеется и поддевает языком капельки оставшейся своей же спермы, с удовольствием сохраняя в памяти, как младшего опять топит румянец.       — Ты только что вылизал меня, а затем трахнул, волчонок, — язык по глубоким линиям пресса, а затем уже на губах для очередного ленивого поцелуя. — Так чего ты стесняешься?       — Себя, — Чан выпаливает это, не успевая подумать и остановиться. Но это правда. Колючая и горькая правда, от которой Чонин кривится сильнее, чем от самой горькой спермы.       — Почему? — он не разрешает себе показывать раздражение, лишь прижимается ближе, укладывая ладонь на живот Бана и соединяя пальцами родинки на коже.       — Я... — Чан хмурится, и Чонин внимательно следит за ним. — Я сделал что-то не так? Тебе не понравилось?       Чонин приподнимается на его плече, распахивая в удивлении глаза.       — Видишь это? — длинный палец ковыряет маленькую точку засохшей под соском Чана спермы. Бан может только кивнуть. — Мне было очень хорошо с тобой, Чан-и. Как и всегда. Но сегодня было лучше, чем когда-либо.       Чонин ползет к его лицу, нависая сверху и строго заглядывая в глаза. И от этого взгляда потеряться хочется, но Чан лишь краснеет и подставляется под прикосновения, стоит Чонину провести пальцами по его лицу и скользнуть на шею.       — У меня самый лучший волчонок, — Чонин прижимается к линии челюсти, но затем отстраняется, чтобы оставить поцелуй на кончике носа. — Я серьезно, Чан. Ты лучшее, что могло со мной случиться в этой жизни. Не сомневайся в себе. И... Спасибо, что ты со мной.       От долгого внимательного взгляда черных глаз вместе с такими словами Чан чувствует, как знакомый ком подбирается к горлу, а в уголках глаз начинает щипать. Знакомое чувство наполняет всё его тело, разрывая на самые мелкие частицы. Потому что одного тела Чана мало, чтобы вместить всё это такое особенное чувство, направленное на Чонина. И всё, что он может делать, чтобы выжить и не разорваться на кусочки, — делиться им с Чонином. Делиться через слова, через прикосновения, через взгляды. И потому он сам целует его, прижимая к себе.       — Я люблю тебя, хен, — ответные прикосновения вновь собирают его, позволяя жить. — Навсегда люблю.       — И я тебя, волчонок... Мой мир... — губы Чонина на его губах, и это всё, что нужно, чтобы не сгореть. Потому что теперь Чан знает, что их любовь только согревает, наполняя теплом изнутри.       Теперь, кутаясь в объятиях Чонина, он по-настоящему чувствует себя дома.