На крыльях к римскому солнцу

Облака плотно затянули небо над аэропортом. Холодный ноябрьский ветер носился по перрону, заставляя выше поднимать воротник и вжимать голову в плечи. Жизнь кипела. То и дело мимо проезжали автобусы с пассажирами, катались тележки с багажом. Взлетали и садились самолёты. Матвей стоял около их Боинга и, замерев, смотрел, как обслуживают огромный ИЛ. Техники в кислотно-жёлтых жилетках суетились вокруг. Его двигатели были закрыты красными чехлами, которые уже успели снять с Боинга. Голубая, знакомая до мелочей, ливрея авиакомпании притягивала взгляд. Пилот любил разглядывать аккуратные плавные линии на огромном брюхе самолета. Вообще, Матвей несколько удивился, когда узнал, что они летят именно в Рим. Кому нужно было туда в ноябре? Он не понимал, зачем гнать этого гиганта-горбача на такое короткое расстояние, но вопросов задавать не стал. Не его ума дело. Ветер усилился, и Матвей подошёл к передней стойке, в надежде, что пятисоткиллограммовые колеса смогут хоть немного его спрятать от московского холода. Рука нервно потянулась к карману, надеясь найти там пачку сигарет, но остановилась на полпути. Он и забыл, что с переменным успехом пытается бросить вот уже несколько лет. Матвей поправил ремень сумки, оттягивающей плечо чуть сильнее обычного. Им предстояло провести несколько дней в Риме. Взгляд зацепился за багажную тележку, с которой упал чей-то чемодан. Оператор остановился и поспешил за ним. Пилот усмехнулся. Шутки о потерянном багаже ходили даже среди них. Мимо проехал пикап в цветах их авиакомпании, повёзший питание на борт, стоящий по соседству. Беспокойные, но чётко структурированные, выверенные до мелочей действия всех этих людей успокаивали. Матвею нравилось, что в аэропорту всё было понятно. Предсказуемо. И каждый был на своём месте. Больше, чем осознание, что он на своём месте, успокаивало только небо. В гуле аэропорта Матвей не услышал, как к нему подошёл командир. Он вздрогнул и резко обернулся, когда почувствовал руку на плече. Максим Евгеньевич завершил осмотр самолёта. — Готов? — ещё не старый мужчина с водянистыми голубыми глазами и редкими, совсем незаметными для всех, кроме Матвея серебристыми нитями седины на висках — его сегодняшний командир — пристально посмотрел на Матвея. От холода уже задубели пальцы. Хотелось побыстрее спрятаться от него в кабине. Но командир, казалось, не обращал на это никакого внимания. Его чуть отросшие, светлые, почти белые волосы лезли в глаза, заставляя Степанова то и дело раздражённо зачёсывать их назад. Он в последний раз придирчиво осматривал самолёт. Огромный Боинг-747 белел фюзеляжем, почти сливаясь с пасмурным московским небом. Его заострённый нос напоминал клюв хищной птицы, готовой оставить землю и сорваться в облака при первой же возможности. Матвей быстро кивнул и отвёл взгляд. Хотелось поскорее оказаться в тепле. — Тут порядок, — Карелин облегчённо вздохнул и поспешил за поднимающимся в кабину командиром. В голове метались мысли. Он не боялся. Было лишь немного волнительно. Его первый международный рейс. Со Степановым. И если в том, что они без проблем долетят, Матвей был абсолютно уверен, то в том, что сможет провести с этим человеком четыре часа — нет. Он уже летал с ним раньше, когда только пришёл в авиакомпанию. Казалось, это было так давно… и так недавно одновременно. Прошло почти три года с его первого полёта, и за это время ни одна их встреча не была спокойной. Под жёстким взглядом прозрачно-голубых глаз было неуютно. Но Матвей знал, что строгим и требовательным Степанов был только в кабине. На земле с ним было комфортно и, что скрывать, — интересно. Их первая встреча — совсем юного второго пилота и одного из лучших в авиакомпании КВС — навсегда отпечаталась в его памяти яркой вспышкой волнения и счастливого предвкушения.

***

Карелин сидел в брифинг-руме, в сотый раз просматривал свой допуск к полёту и нервно стучал ногой. В окно громко стучал тёплый летний ливень, и пилот радовался, что успел его избежать. Аэропорт, напоминающий огромного дракона, стерегущего своё главное сокровище — стоящие на обслуживании самолёты, никогда не спал, и даже сейчас, в раннее, предрассветное время в воздухе стоял небольшой гул: звонкий стук каблуков спешащих на рейс стюардесс, тихое шуршание колёсиков чемоданов и тележек, разговоры и редкий смех. Отчасти Матвея это отвлекало. Каждый раз он чуть вздрагивал, когда кто-то проходил мимо полупрозрачной двери. Карелин пришёл первым, надеясь успеть успокоиться, но только больше себя накрутил. Его первый рабочий день. Сейчас зайдёт остальная команда, им выдадут полётное задание и начнётся то, чего он всегда опасался и всегда ждал. Его первый полноценный рейс. Сердце гулко стучало в груди. Не от страха — от предвкушения. Звук шагов раздался совсем рядом, заставляя Матвея поднять голову: миниатюрная, едва подходящая к нормам блондинка с волосами в тугом пучке, улыбаясь, протягивала ему руку. — Руслана. Твой первый полёт у нас? — глаза девушки искрились дружелюбием, и это немного успокоило пилота. Он кивнул и натянул кривую улыбку. Стюардесса расположилась напротив и приятным голосом пересказывала какие-то сплетни, совсем не замечая, что её не слушают. Матвей украдкой её разглядывал. Девушка, несмотря на видимую беспечность, казалась осторожной: кружевной воротник явно не форменной блузки выглядывал из-под пиджака, но шейный платок был повязан с особой тщательностью. Пилот бы не удивился, если бы увидел на ней красные туфли. Хотелось закурить. Но в этот день Матвей строго-настрого запретил себе даже думать о сигаретах. В брифинговую зашёл невысокий стюард с узкими, непроглядно-чёрными глазами. Он на мгновение замер, бросил на пилота быстрый взгляд, коротко кивнул и сразу переключил внимание на уже собравшихся стюардесс. Матвей в очередной раз просматривал документы, которые, казалось, уже успел выучить наизусть, и старался не обращать внимание на девушек, с интересом на него поглядывающих, когда дверь распахнулась и в комнату, чеканя шаг, зашёл немного опоздавший командир. Его острый взгляд впился в Карелина, заставляя того поднять голову и судорожно выпрямить спину. — Максим Евгеньевич Степанов, — командир представился, смотря на Матвея в упор. Его глубокий, чуть хриплый голос волной прокатился по помещению. — Всем доброе утро, — он обвёл взглядом команду. На стол упала стопка бумаг. Степанов всегда распечатывал документацию, не доверяя электронным носителям. Карелин удивлённо поднял бровь, но послушно потянулся к своей части: полётное задание, НОТАМ, метеосводка. Он поднял голову, чтобы спросить, почему документы распечатаны, но встретился взглядом со Степановым, который не терпящим возражений голосом начал говорить именно в этот момент. В какой-то мере это было даже удобно. И Матвей счёл за благо промолчать. Было бы глупо и самонадеянно обсуждать действия командира, только придя в авиакомпанию. Карелин прошёлся взглядом по флайт-плану: ошибок не было, и он сосредоточился на речи командира.

***

В кабине было тепло. Огромная птица ещё не остыла после прошлого перелёта, но уже нетерпеливо ждала, пока люди снова поднимут её в небо. Степанов занял левое кресло и словно оброс ледяной коркой. С его лица враз пропала улыбка, а глаза перестали лучиться привычным дружелюбием. Он стал настоящим командиром, неоспоримым лидером. Именно тем, кем годы назад начал восхищаться Карелин. Матвей на секунду замер, рассматривая его. Командир снова стал похож на статую: внимательный взгляд цепко оглядывает приборы, руки быстрыми отточенными движениями закрепляют на штурвале схему ухода на второй круг. Они отключили наземный источник питания, загудела ВСУ, Боинг был почти готов к полёту. Максим Евгеньевич оглянул панель, проверяя готовность. Засветился экран установленного рядом с командиром планшета. За три года Максим Евгеньевич так до конца и не признал электронной документации, но всё же смирился с необходимостью её использовать. Пассажиры заходили на борт. С его стороны наблюдать за ними было неудобно, но он успел отметить плачущую девочку и солидного, несколько упитанного бизнесмена, нервно протирающего лысую голову. Трапы плавно отъехали от самолета. Матвей не видел, но точно знал, что стюардессы уже заперли все двери. Метеорологи сообщали об обледенении на планируемом эшелоне, и им оставалось только дождаться облива. Максим Евгеньевич заговорил с диспетчером. Матвей замер, слушая голос командира и обратил внимание только на окончание разговора. — Облив подойдёт к вам по факту в порядке очереди, ожидайте, — пилот перевёл взгляд на раздражённого Максима Евгеньевича и поспешил отвернуться, чтобы не попасть под его гнев. «Где их учат так красиво и безобидно нахуй посылать? — удивленно подумал он — Наверное, в этом по-настоящему и заключается работа диспетчера». Номер в очереди им так и не сообщили. Командир выругался сквозь зубы. Матвей предпочёл сделать вид, что его нет. Степанов поправил микрофон и запросил разрешение на буксировку. Самолёт медленно отбуксировали со слишком загруженной стоянки. Самим им было бы не уехать. Командир дружелюбно общался с наземниками. «Удивительно» — подумал Матвей — «Как ему удается превратить строго регламентированные переговоры в приятную беседу». Наконец наземные службы закончили свою работу и Матвей облегченно вздохнул, запоздало понадеявшись, что его не услышали. Матвей взял чек-лист и пробежался глазами по знакомым до последней запятой пунктам. Где-то на периферии привычно мигали проблесковые огни. Глаз цеплялся за мельтешащих, словно трудолюбивые пчёлы, наземников. Матвей внимательно и чётко, лишь изредка поглядывая на командира, зачитывал вопросы и проверял все системы перед выруливанием. Зазвучал механический голос ATIS, сообщающий текущую погоду, и пилот позволил себе снова остановить взгляд на Максиме Евгеньевиче. Тот был полностью погружен в работу и, казалось, не замечал ничего, что выходило за пределы приборной панели. Матвей отвернулся: ему предстояло выруливание. Лишние мысли исчезли из головы. Он словно сросся, стал частью огромной машины. Каждое движение капитана ощущалось, будто своё. Они были частью одного целого, являли собой идеальный, отлаженный до мелочей механизм. Было спокойно и как-то умиротворённо. Знакомые, выполняемые сотню раз до этого действия погружали в тягучую и такую привычную рутину. Короткий диалог с диспетчером, разрешение запустить двигатели — и огромный боинг медленно покатил по рулежным дорожкам, с каждой секундой становясь чуточку ближе к тёплому Риму. Они остановились у края ВПП, ожидая разрешения на взлёт. Командир взял рацию и доброжелательно поприветствовал пассажиров. Собственное имя, произнесённое глубоким голосом Максима Евгеньевича, заставило Матвея замереть. Но короткий и почему-то весёлый взгляд командира вернул к работе. Шасси мягко оторвалось от полосы. Матвей почувствовал, как привычно и почти незаметно вжимает в кресло. Сейчас они выйдут на эшелон и окажутся в самом безопасном месте мира — небе. Оно всегда успокаивало. Далёкое от земной суеты, оно отрезало облаками от проблем и переживаний. Карелин полностью отдался работе. Гул турбин белым шумом помогал сосредоточиться. Краем глаза он видел, как слой плотной облачности, похожий на пушистую шапку, прячущую землю, быстро приближался, пока они легко и мягко не разрезали его. Яркое, но холодное солнце осветило кабину, запуталось в волосах Максима Евгеньевича, делая их похожими на что-то совсем неземное, ангельское. Матвей бросил на него быстрый взгляд и тут же отвернулся. Степанов выглядел куда более расслабленным, чем перед вылетом. Из их редких неформальных разговоров Матвей знал, что его тоже успокаивало небо. Неудивительно. Другие в пилоты не идут. Карелин дёрнул плечом: дешёвая форменная рубашка натирала. В груди на секунду вспыхнул огонёк раздражения. Если бы не Степанов, он мог бы позволить себе надеть свою, удобную и качественную. Но командир слишком ответственно относился к обязанностям проверяющего. Мог накатать жалобу за любую мелочь. А потом долго извиняться. «Забавный», — Матвей дёрнул уголком губ в усмешке. Они наконец вышли на эшелон. Степанов оповестил об этом пассажиров и, кажется, сам не заметил, какой эффект оказал на второго пилота. Раздражение сразу потухло, оставив место только лёгкому ощущению восторга. Далеко под ними землю укутывал слой облачности. Солнце уже начало клониться к закату, постепенно рождая всё больше оранжевых красок. Механизация давно плавно убралась, автопилот взял управление на себя, и Боинг с довольным, мерным, словно радостный клёкот живой птицы, гулом взял курс на юг. Матвей поудобнее откинулся на спинку кресла и погрузился в свои мысли. Полёт проходил штатно и даже как-то скучно, но не для Матвея. Находиться рядом с Максимом Евгеньевичем было страшно. И сложно. Карелина пугала одна только мысль о том, что он может сделать что-то не так. Выдать себя. И своё отношение к командиру. Тот не поймет. Он не из тех людей, которые воспримут такое нормально. Толерантных в авиации вообще мало. И Степанов не казался принадлежащим к их числу. Солнце наконец зашло за облака, окрашивая их в розовый и делая похожими на сладкую вату, которую Матвей так любил в детстве. С каждой минутой небо становилось всё темнее. Вот уже час как Карелин чувствовал, что на него смотрят. Но каждый раз, когда он хотел взглянуть на Степанова, тот умело отводил взгляд. В конце концов, Матвей решил его игнорировать и потратить немного относительно свободного времени на запечатление в памяти пейзажа. Закаты в небе были похожи один на другой, но всё же отличались. Были уникальными, словно снежинки. Карелин хотел запомнить каждый. Справа, на эшелон ниже, пролетел самолет, издалека кажущийся просто хорошо сделанной фигуркой. Если бы пилот обратил на него чуть больше внимания, то узнал бы, что это был огромный эйрбас Аэрофлота. Командир был похож на расслабленного кота, державшего под контролем весь дом. Мягкая и даже несколько наглая поза, взгляд, следящий не столько за приборами, сколько за самим Матвеем. Прозрачно-голубые глаза светились спокойствием и уверенностью. С его опытом волноваться было не о чем. Матвей думал, что этот человек — один из немногих КВС, с которым ему было по-настоящему спокойно. Не очень комфортно, но спокойно. Безопасно. «Главное — держать себя в руках», — подумал Карелин и отвёл взгляд. Он не мог допустить, чтобы командир узнал о том, что о нём думают вот уже несколько лет подряд. И как часто его вспоминают. Внезапно раздался громкий сигнал предупреждающей системы. Самолёт резко тряхнуло. Вся расслабленность разом пропала с лица Степанова. Матвей поднял взгляд на приборную панель. Авиагоризонт показывал, что нос опасно наклонился вниз. Запищала ещё одна сигнализация. Предупреждающие звуки сливались в фоновый шум. Мелькали огни сирен, напоминая об ошибках и заставляя на них отвлекаться. Степанов уже не смотрел на пилота. Он был полностью сосредоточен на самолёте. Если бы Матвей мог увидеть эту картину, его бы прошибло холодным потом от того, каким собранным и властным сейчас выглядел командир. Карелин порадовался, что пассажиры не увидели поломку. Иначе паники им было бы не избежать. Пара коротких фраз Степанова, сообщающих, что у них отказ двигателя — и по спине второго пилота поползли мурашки. Нет, он не боялся. Прекрасно знал о множестве систем защиты, которые вот-вот подключатся. Руки словно сами выполняли отработанные действия. Он столько раз проходил это на симуляторе, что сейчас в голове не было ни одной лишней мысли. Степанов взял управление на себя, и на Матвея легла необходимость разговаривать с диспетчером. Самая неприятная часть. Однако девушка, которая с ним говорила, оказалась на удивление доброжелательной. Она уверенно указала другим самолётам кружить в зоне ожидания и дала схему захода. Он хотел порадоваться, что столько времени потратил на изучение английского, но осознание, что посреди спокойного штатного полёта произошёл авиаинцидент, пугало и мешало мыслить. Он не понимал, почему это произошло. Все предполётные процедуры были выполнены в полном объёме. Боинг на огромной скорости приближался к земле. Почему-то вспомнилась плачущая девочка. За его спиной было почти четыреста жизней и Карелин снова сосредоточился на приборах. Самолёт мелко трясло. Ощутимый крен не мешал собраться и выполнять свою работу. Матвей знал, что потом его накроет пережитым ужасом, но это будет потом. Командир, не отрывая взгляда от приборов, поднял руку и включил предупреждающее табло в салоне. Он уверенно двинул РУДы, увеличивая тягу оставшихся трёх двигателей. И снова ухватился за штурвал. Сейчас он был воплощением контроля. Его сосредоточенный и жёсткий взгляд метался с одного прибора на другой, иногда на мгновение останавливаясь на Карелине. Матвей почувствовал, как штурвал под его руками потянуло. Краем глаза он заметил, что выровнять крен стоило Степанову больших усилий. Но пару секунд спустя сигнализации затихли. Самолёт всё ещё потряхивало из-за нарушенной аэродинамики, но вскоре Матвей перестал это замечать. Авиагоризонт утверждал, что Боинг вернулся в горизонтальный полёт. До этого момента пилот не замечал, что почти не дышал. Но все системы пришли в относительную норму, и Степанов дал указание продолжать полёт. Можно было вздохнуть спокойно. Вернуть себе расслабленное состояние до конца Матвей так и не смог. Да и не позволил бы Степанов такого. Боинг выжимал из оставшихся двигателей всё, что мог. В голове метались мысли и вопросы. Спокойный и чёткий голос диспетчера звучал в наушниках, не давая Матвею окончательно погрузиться в свои мысли. Пилот хотел бы сейчас думать о доме, о семье или оставленной кошке, он хотел бы по-настоящему испугаться этого инцидента, но единственный, кто ждал его дома, был увядающий цветок. Единственное, что он чувствовал — недоумение. На подкорке скреблась мысль, что это — неправильно. Но он не мог ничего с собой сделать. Все его мысли были в небе. Матвею хотелось бы думать, что это началось в один из полётов со Степановым, но воспоминания говорили, что так было с детства. Просто когда он увидел командира за работой, всё окончательно встало на свои места. И он смирился. Смирился с тем, что семью ему не завести, принял, что с его графиком не сможет взять даже кота. Матвей вздохнул, запоздало понадеявшись, что командир его не услышал, и снова вернул внимание к приборной панели. Сейчас она была куда важнее личных переживаний. Солнце, которое Боинг так старался догнать, окончательно село, но самый край облаков на горизонте ещё немного отливал оранжевым. Карелин включил БАНО, и ночное небо стало чуть приветливее. Одна за другой зажигались звёзды. Идеально круглый диск луны стал казаться чуть ярче. Матвей дёрнул головой, отгоняя посторонние мысли. Они установили давление аэродрома. Оставалось окончательно спланировать заход на посадку. Степанов сидел с прямой, напряжённой спиной, внимательно следя за действиями Карелина и своими приборами. Чек-лист был пройден с привычной внимательностью. Снова прозвучал механический, чуть скрипучий голос ATIS. Командир предупредил пассажиров о начале снижения и бросил на Карелина странный взгляд. Матвей счёл за благо его проигнорировать. Пилот посмотрел на приближающиеся крупные и редкие облака. В свете огней они были похожи на огромных пушистых овец. Боинг умело их избегал, идя точно в просвет. Шасси наконец выпущено, и где-то глубоко в душе Карелин был рад, что это маленькое испытание его выдержки останется позади. Закрылки переведены в посадочное положение, ещё больше делая Боинг похожим на живую птицу. Навигационная система захватила луч глиссады, успокаивая напряжённого Матвея. Боинг спустился под облака, позволяя им увидеть древний город, сейчас расчерченный миллионами огней и яркими полосами дорог, похожий на горящую пламенем мощную грудь дракона. Осознание, что сейчас они в небе, над бесконечной суетой этих людей, было приятным. Заход, отработанный множество раз на симуляторе, ощущался немного непривычно, но абсолютно правильно и почти просто. К удивлению самого Матвея, в груди умиротворённым спящим котом свернулось спокойствие. Степанов внимательно за ним следил, и от этого было как-то по-особенному уютно. Матвей знал, что командир всегда готов взять управление на себя. Несмотря на авиаинцидент, они продолжили полёт в прежнем режиме. Наконец они увидели огни приближения, минимальная высота была пройдена непривычно быстро. Мелькнул торец полосы. Глаз выхватил яркое пятно глиссадного индикатора. Отточенным движением пилот отодвинул штурвал от себя, немного опуская слишком сильно задравшийся нос. Механический голос начал отсчитывать высоту. Словно выдавая расстройство Боинга, загудел реверс. Шасси коснулось земли, и самолёт затрясся, чуть подпрыгивая, когда проезжал стыки бетонных плит. Выпущенная на максимум механизация и неслышимые тормоза колёс наконец позволили Боингу затормозить. Реверс тяги, подчиняясь команде второго пилота, послушно выключился. Железная птица смогла сесть и с тремя двигателями. Они не слышали, но точно знали, что прямо сейчас в салоне особенно переживающие пассажиры радостно им аплодировали. Вокруг засуетились наземники, диспетчер руления поприветствовал их, и самолёт медленно направился на стоянку. Максим Евгеньевич разом стал каким-то более приветливым и, как считал Матвей, менее серьёзным. На его лице появилась широкая одобряющая улыбка. В глазах зажёгся огонёк тепла. Карелин взял карту контрольных проверок и уже куда спокойнее начал её зачитывать. К самолёту заспешили техники, неприятно мелькая перед глазами яркими полосками на жилетках. Пожарная машина стояла около полосы, и Матвей порадовался, что помпажа не произошло и что они были не нужны. — Отличная работа, — фраза, произнесённая между разговорами с диспетчером, заставила Карелина повести плечом, удивлённо поднимая голову, и уставиться на командира. Но тот словно и не замечал обращённого на себя внимания, погрузившись в работу. Матвей отвернулся: ему ещё предстояло непаханое поле бумажной волокиты. Боинг даже сейчас, без одного из правых двигателей, выглядел надёжным и спокойным. Каким-то уверяющим и успокаивающим. Матвей бросил на него последний прощающийся взгляд и поспешил за экипажем к зданию аэропорта. Он не видел, как Степанов посмотрел на самолёт точно так же. Послеполётный брифинг вышел каким-то скомканным. Матвей практически его не запомнил. Мыслями он ещё был в воздухе. Заполнение документов, комментарии командира, иногда долетавшие до него обрывки разговора стюардесс — всё сливалось в сплошную массу. Ещё предстоял многочасовой разбор полётов с начальством и комиссией. Матвей уже знал, что всему виной была сломавшаяся лопасть. Он предполагал, что из-за усталости металла. Но думать об этом не хотелось, и Карелин решил ничего не говорить. Комиссия разберётся. Пожалуй, страшнее авиаинцидентов было только расследование после. Матвей понимал, что до окончания расследования их отстранят и что ему придется искать себе занятие на земле. Но сейчас Карелин был искренне доволен сухой похвалой, доставшейся ему от командира. Девушки, бросавшие однозначные взгляды на стюарда, быстро с ними распрощались и первыми упорхнули в отель. Им тоже предстояло участие в расследовании и заполнение множества отчётов. Пилоты остались в брифинг-руме вдвоём. Максим Евгеньевич — «Нет, — поправил себя Матвей. — На земле он Макс», — казалось, хотел что-то сказать, но в помещение с разговорами и смехом зашёл новый экипаж. Они не знали о произошедшем инциденте. Степанов бросил на них раздражённый взгляд, кивнул Матвею и быстро вышел из помещения. Одна из стюардесс удивленно посмотрела на Карелина. Тот несколько нервно улыбнулся ей и тоже вышел, со стуком захлопнув за собой дверь. Постельное бельё пахло дешёвым порошком и неприятно шуршало при каждом движении. Из открытой форточки тянуло прохладным пыльным воздухом. У Матвея было двое суток, чтобы отдохнуть и прогуляться, но его это совершенно не радовало. Одна только мысль о том, что ещё предстояло пройти им со Степановым, заставляла нервно водить плечами. Карелин не знал, как смог пережить эти четыре часа и не сорваться, натворив что-то непоправимое. Очень хотелось выпить, и Матвей постарался отвлечься, зависнув в телефоне. Кажется, прошла вечность с их прилёта, но стоило Карелину хоть на минуту подумать, что, если бы не Степанов, они могли бы разбиться, как сердце ускорялось и, казалось, начинало биться где-то в горле. Воспоминания о Степанове, властном и даже немного жёстком, больно скребли, словно ковырялись, в голове. Но хуже этого было только понимание, что они были как никогда близки к смерти. От одной только мысли по спине начинал бежать холодный пот. Матвей любил свою профессию. Порой даже слишком. Иногда ему казалось, что вся жизнь вертится вокруг авиации. Он не хотел думать о том, как пройдет расследование и что будет, если в произошедшем обвинят его. Дома ничто не ждало, и Матвей надеялся, что всё закончится как можно быстрее. За окном шумели деревья и шуршали колёсами проезжающие машины, освещая небольшой номер оранжевыми пятнами фар. Матвей потянулся рукой к тарелке с виноградом, но наткнулся только на пустую ветку и вздохнул. Телефон завибрировал, предупреждая о том, что включился режим энергосбережения. Новости уже пестрели сообщениями об этом происшествии. От них на душе было как-то муторно. Будто все произошло не с ними. Карелин вздохнул и поднялся с кровати. Отельный халат из дешёвой махровой ткани ничуть не грел и противно лип к чуть влажной коже. Карелин наконец отыскал зарядку на самом дне чемоданчика и с удовольствием выпрямился. Ночную тишину прервал стук. Этот звук показался Матвею оглушительным, заставил вздрогнуть и поднять взгляд на тонкую белую дверь. Он прошлёпал босыми ногами по мягкому ворсу пушистого ковра и, поправив сползший с плеча халат, открыл дверь. Степанов, в расстёгнутой на три пуговицы рубашке и со съехавшей набок фуражкой, стоял, облокотившись на дверной косяк. Матвей дёрнул головой, но наваждение не ушло. Их командир всё так же стоял, улыбаясь уголком губ, и нагло, словно вредный кот, смотрел на него. Степанов плавно, с удивительной грацией оторвался от косяка и, отодвинув плечом Матвея, зашёл в номер. В душе пилота собиралась злость. Мало ему было мыслей о командире, которые вот уже сутки, словно рой злобных пчел, гудели в его голове, так он ещё и заявился сам. И не снял обувь. От Степанова пахло вином и сигаретным дымом. Карелин был уверен, что не хочет знать причину такого поведения. Совсем не хочет. Командир в его системе координат всё ещё оставался константой уверенности и здравомыслия. Матвею не хотелось думать о том, что тот тоже может боятся. Мысли о командире делали почти физически больно. Мерзкое осознание того, что всё, что ты можешь — это просто смотреть издалека, отравляло. Оно пробиралось под кожу вместе с утренним холодом и не смывалось под самым горячим душем. Матвей думал, что научился с этим жить. Смирился. Ложь. Эта командировка расставила всё на свои места. Каждый взгляд Максима пронзал его словно тысячи игл. Заставлял покрываться мурашками и отводить глаза. Карелин тряхнул головой, откидывая с лица слишком отросшую челку, и сжал кулаки, оставляя на ладонях красные полукруги от ногтей. Хотелось прекратить эту пытку. В голове набатом билась одна единственная мысль: «закончить это прямо сейчас». Сердце быстро билось где-то в горле. От пристального взгляда Максима делалось не по себе. Хотелось скорее убежать, спрятаться, лишь бы только на него не смотрели так пронзительно. «Достаточно», — подумал Матвей и постарался показать, что присутствие Степанова его совсем не трогает. Карелин сделал шаг навстречу и ухватил командира за плечо, в надежде, что сможет просто довести того до номера. Во взгляде Максима вместе со странным страхом появилась какая-то растерянность, но тут же пропала, уступив место решимости. Он с силой толкнул Матвея, заставив слегка удариться головой о белую стену, и схватил за жалобно треснувший халат, не давая отстраниться. Не успел Карелин прийти в себя, чтобы оттолкнуть Степанова, как дверь с шумом захлопнулась, будто отрезая все мысли в его голове. Его потемневшие от алкоголя глаза были непозволительно близко. Взгляд Матвея метался от них к потрескавшимся от ветра сухим губам, старался запомнить каждую деталь. А сам Матвей боялся. Боялся до такой степени, что тряслись колени. От холодного липкого страха хотелось заскулить. Что он сделал не так? Где прокололся? И что сейчас сделает Степанов? Точно не убьет. Слишком любит небо и явно не готов с ним расставаться даже из-за такого. Скорее, превратит его жизнь в ад. И даст в морду. Но Максим только прижался к его губам своими, прикусывая нижнюю почти до крови. Матвей замер, удивленно распахнув серые глаза. Он был не в состоянии оттолкнуть командира, который только сильнее к нему прижался. Рука Максима запуталась в коротких волосах Матвея, через секунду перейдя на шею. Матвей выгнулся, стараясь от неё избавиться. Это уже было слишком. Слишком чувствительная шея оказалась последней чертой, за которой скрывалось безумие. Страх отступил, оставляя только решимость. «Я пожалею об этом потом» — последняя адекватная мысль, мелькнувшая в голове Матвея. Карелин ответил на поцелуй. «В конце концов, расследование не должно занять много времени. Мы тут ни при чем» — подумал он и отбросил последние сомнения. Максим, чуть воодушевленный, потянул его в сторону кровати. Матвей почувствовал как сильные руки приподняли его над полом, когда он запнулся о край ковра, и не нашёл в себе ни сил, ни желания сопротивляться. Ладони Максима гуляли по его телу, гладя и сминая. Прямо сейчас, здесь, в пыльном номере аэропортного отеля, ему было наплевать на последствия. Плевать, если в компании узнают, плевать, если его уволят. Здесь и сейчас, Матвей забыл о компании, повреждённом самолёте и предстоящей комиссии. Остался только Максим, терпкий запах вина и сумасшедшая, срывающая крышу решимость провести эту ночь с ним. Пережитый стресс исчезал под рваными движениями грубых рук командира, путающихся в поясе халата. Кажется, Максим был везде. Одним своим присутствием он словно убеждал Матвея в том, что всё будет в порядке. Мысли в голове Карелина смешались, словно расплавились, и медленно исчезали под напором Максима. И хоть в голове пилота ещё роились сотни вопросов, он не стал мешать командиру. Им обоим надо было забыться.