Стеклянный смех

      Пять сотен лет — это много? Пять сотен лет — это бесконечно. Для маленького человека не то, что для гидро дракона. Нёвиллет осознаёт это, наконец понимает. Фурина медленно приходит в себя и оправляется, но он уже знает, что некоторые вещи неизлечимы, неисправимы, они больны в ней и будут больны всегда.       Она, словно хрупкое стекло. Но она всегда была прочнее стали. Снаружи. Казалось. Дурачество, убеждение, самоубеждение, вера — пустота внутри. Веселье пропитанное приближением судного дня и трауром пяти сотен лет, что несла в себе, что прятала.       Её маска, как хрупкое спасение, её маска, как оберег от разрушения, но её маска и есть оно само. Фурина приветствует всех с балкончика, встречая изученным и выученным манерным, наигранным смехом с привкусом боли, она смеётся с привкусом боли и отчаянья. Она заложница долга. Смеется звонче, наиграннее, больнее, всё громче.       Она не смеётся лишь ночью, потому что — плачет. Если бы Фурина не смеялась, Фонтейн затопило бы гораздо раньше. Её слезами, её болью, её криком. Этот смех рано или поздно должен был обратиться в слёзы. Спустя пять сотен лет. Он обратился. В нежных и крепких объятиях, с глубокой болью и невозможностью говорить.       Этот смех стал слезами, в объятиях того, кто наконец всё осознал. Этого смеха никогда не существовало на самом деле, но всегда существовала боль и отчаянье, что хранила она одна, так долго, так больно. В тот день, в день последнего суда, в день конца и начала, Нёвиллет разгадал все загадки, прочитал её, наконец, как открытую книгу.       Он хотел увидеть её слёзы вместо этого наигранного смеха, который и по сей день стоит в ушах. Нёвиллет никогда не забудет тот самый плач Фурины, плач облегчения, плач свободы, извержения из себя, изгнания вековой боли. Но, архонты ему свидетели, что это было лучшее, что он слышал когда-либо.       Её больной, наигранный смех страшнее миллиона слёз. Нёвиллет провёл ровно день и ровно ночь, слушая это рыдание. Это искреннее чистое детское рыдание. Столько чувств. Он распознавал в плаче её боль, гнев, обиду, но и радость и свободу. ОН мог поклясться, что за те сутки понял чувства, людские чувства.       Он разделил и прожил их вместе с ней. Он не произносил «успокойся», он не сказал: «это пройдёт.», но он сказал «я здесь», «я буду держать тебя, сколько нужно.» И держал, пока одежды впитывали влагу её слёз, как и собственное его сердце.       Сегодня прошло время. Фурина уже не плачет так сильно, так долго, так больно. Она смеётся. Смеётся иначе, искренне. Это смех её, Фурины, не гидро архонта, а её человеческий, настоящий. Он плавный, мелодичный. Непохож на тот, что Нёвиллет слышал в зале суда, на тот, что слышал, держа её на руках в истерике. Этот смех другой. Он — награда.       Но содрогаться сердце заставляет до сих пор. Фурина все ещё слабо контролирует свои эмоции, ей очень сложно, и Нёвиллет понимает. Фурина смеётся, лёжа на диванчике рядом со столом, за котором он сейчас работает. Она усмехается, пока читает строку за строкой, но смех переходит границы снова, смешиваясь с нотками истерики.       Нёвиллет поднимает взгляд, отвлекается.       — Моя милая, — он зовёт её, пытаясь обратить на себя внимание, — Фурина…       Она отсмеивается в перчатку, пытаясь приглушить звук, вспоминая, что её дракон работает. Фурина краснеет от неловкости, поворачивая к ниму голову.       — Ой, прости, прости, я тебе мешаю, — она все ещё честно пытается прекратить смеяться и признать вину, — просто здесь такое написали… Ахах, ещё и фотографии наши, какой ужас! До свадьбы ещё месяц, а они уже строят свои предположения, обожаю журналистику, архонты! Иди сюда, взгляни!       Нёвиллет поднимается из-за стола, подойдя и опускается рядом на диванчик, он аккуратно забирает газету из рук его леди, закрывает её и откладывает, с нежностью посмотрев на неё и уложив ладонь на нежную щечку.       — Чш, успокойся, милая, — Нёвиллет подносит её руку к губам, одаривая поцелуем тыльную сторону.       От его чуткого, пронзительного взгляда она перестаёт веселиться и слегка теряется от проявленной ласки. До сих пор не привыкла, а через месяц выходит за него же замуж.       — Это было очень громко? — застенчиво спрашивает она.       Он кивает, всё также смотря на неё с нежностью, но и с чем-то ещё. С опасением и печалью. Фурина понимает. Она поднимается и прижимается к нему, обнимая.       — У меня не истерика, — успокаивает она, — я в порядке, прости, если напугала, я в порядке, Нёвиллет, в порядке, — убеждает Фурина, ощутив поглаживание на своих волосах, затем поцелуй в макушку.       «Видимо, не в порядке я…» — думает Нёвиллет, пока его мандраж проходит.       Фурина смеётся в театре, пока они посещают очередное представление. Нёвиллет же не находит ничего забавного в происходящем на сцене, и снова пугается до дрожи.       Он кладёт свою ладонь поверх ручки Фурины в кресле и успокаивающе поглаживает. Всё же они пришли на трагедию. Может, причина её смеха именно в этом?       Нёвиллет никогда более не приведёт её в театр, чтобы смотреть подобное, потому что к концу представления Фурина плачет и смеётся сквозь слёзы. Её эмоции смешиваются. Это слишком. Нёвиллет бережно держит её на руках, покидая здание.       После Фурина не может успокоиться весь вечер, она то и дело смеётся, то искренне, то истерично, делясь своими впечатлениями об увиденном. Дракон только чуть болезненно морщится и поглаживает госпожу по плечам, стараясь успокоить.       — Ой, — незамысловато бросает она, касаясь своих щек, — я… я не хотела плакать! Ахахах, я снова заставляю тебя волноваться, я не хотела! — Уже серьёзно говорит она, — просто это, знаешь, человеческие эмоции бывают неоднородными и…       — Я знаю, — чуть дрожащим голосом отвечает мужчина, стирая нежно слезу большим пальцем, — ничего страшного, не извиняйся за свои эмоции, самое главное — пусть они будут искренними, а я привыкну, — не договаривает он.       — Я очень постараюсь, — обещает Фурина, понимая значение его просьбы, она целует чужую щеку, чтобы отвлечь от грустных мыслей, внутри понимая все его опасения. Она принимает их, хочет разделить.       Дракон, который не мог долгое время понять человеческих чувств, теперь сам проживает их, чужие, пробуя всю их горечь на вкус. Смех Фурины, словно стекло, которое он заглатывает, царапая лёгкие и сердце. Смех её сложный, болезненный, словно сотни осколков битого зеркала.       И пройдёт ещё время, прежде чем его леди будет смеяться уместо и лишь искренне, пройдёт время, и смех её не будет его ранить. Пройдёт время, и он согреется её смехом, а осколки стекла соберутся в прекрасное зеркало, в котором он увидит лишь её смеющиеся отражение.