Не по плану.

Когда-то — и где-то — Лю Кану достаточно было крикнуть «Mortal Kombat», чтобы призвать новые силы. В этом же мире — отрезке времени, истории, части — ему не нужно даже открывать рот, чтобы ощутить их прилив от брошенной язвы: — Да вы поглядите-с, — прямо в лицо, с характерным «тс» и прищуром глаз, — каков гость. Лю Кан знает — так кошка выражает привязанность. Доверяет, не смотря позу-алмаз: важную, неприступную и «руками не трогать». А богу все равно. Он потрогает. — Добрый вечер, Шан Цунг, — после вежливого кивка мужчина обвел взглядом пещерку. Отделанная щебнем, она встретила его недоброжелательным жёлтым склянок, оскалом инструментов и багровеющими разводами в темно-зеленом мраке. Лю Кан задержался на нем — не видимым и не читаемым —осуждением, которое перевел на высокомерие перед собой. — Я ненадолго. А сердце, плененное тревогой, отбило: будет долго, слишком, чересчур. Будет бой. — С чего бы вообще? Я не звал, — прошипел Шан Цунг растянутыми губами: то ли улыбка, то ли шрам вдоль скул. — И показывать тебе ничего не собираюсь. Лю Кан невесомо вскинул подбородок, удерживая за зубами: «я все вижу и так». Например, сомнительную — новую, очередную — лабораторию, выросшую филиалом ужасов на ткани Внешнего Мира. Пыточную — в том самом мраке из крови и зелени. Палисадник дичайших растений — вдоль стен. Горизонт событий — на только отмытых руках. В тени от светильников — рой вопросов. Под вскинутыми бровями — два карих неудовольствия. Поперек изгибу спины — следы пытливого ума. Лю Кан видит все — и оно схлопнулось до размеров Шан Цунга. — Говорят, ты помогаешь местным с новой болезнью. — Допустим. — Удалось найти источник заражения? Шан Цунг хмыкнул, сдвигая тектонические плиты в чужой душе. Смеясь. Змея. — А то ты не знаешь. Лю Кан, конечно, да. В этом заключается проблема — гадливая и полуодетая, с заколкой в волосах. Хранитель Времени жалеет о том, что она осталась, как и всегда, жива. И малость — о том, что он этому поспособствовал. — Заражаются в основном женские особи, — вставил лекарь в капающее молчание, покатал на языке чужую потупь и выдохнул в сторону: — И чем они тебе не угодили? Бедняжки не доживают даже до тридцати. — Это мелкая раса, у которой нет ни единой модели поведения, ни выработанной культуры, — глаза Лю Кана потеряли в люменах. — Такие либо уничтожают себя сами, либо им помогают, Шан Цунг. Тот закатил глаза, чья орбита сначала врезалась в пол, но тут же — в точности до секунды — пробила чужой череп: — Ты, что, подозреваешь меня? — и Лю Кан поклясться готов: такого актера Кейдж силком затащил бы на съёмки какой-нибудь драмы. — Лекаря, который тратит дни и ночи на чужие крики, пробирки и собирает километры трупов? Думаешь, я бы устроил геноцид несчастных тварей только, чтобы не остаться без работы? В условиях мора и нехватки ингредиентов? В этом богом забытом месте? — он истерично хмыкнул. — Мне, по-твоему, заняться нечем? — Мы оба знаем, на что ты способен, — Лю Кан подошёл ближе и провел взглядом по визави: от повернувшейся к нему спины к напряжённым рукам, — и как справляешься со стрессом. Вцепившийся в стол маг покачал головой — так маятник между его плеч заметался из крайности в крайность. — Стрессом? — Из-за того, что ты не единственный. — Заткнись. — Из-за той вины, что оставил даже не твой поступок. — Я сказал… — Из-за смысла, который ты потер… —… заткнись! Шан Цунг вцепился одной рукой в воротник рубашки, слишком лёгкой, открытой и крестьянской для Лю Кана. Тот никак не отреагировал, покружив по открытой шее — накидка почти слезла с плеча лекаря — и нехотя вернулся к глазам. В них как раз закипела злость, окисленная в кипятке эмоций. Такая, попадая на кожу, разъедает до костей. И Лю Кан, зная наверняка, лишний раз подставляется — проверяет, насколько Шан Цунг опасен. Или насколько он готов. — Не тебе, всевидящий божок, судить меня, — прошипел маг, видимо, считая близость аналогом доходчивости. — И не тебе решать, кому жить, а кому умирать. Я здесь по твоей прихоти, верно? Так уйди по-хорошему и не мешай мне делать то, что должен. — Шан Цунг, — дыхание осталось ровным, но в груди завыл колокол — набат трепета. Бог Огня спрятал его за лукавством: — судьбу определяют действия людей. В широком смысле, я ничего не решаю. Я — наблюдатель. Созерцатель, если тебе угодно. — Да что ты, — мужчина сощурился снова, выплевывая слова быстрой очередью. — И как? Насмотрелся? — Нет. Лю Кан от лёгкого давления на горле — всё-таки задушить грозились — издал смешок. Под возмущенный возглас его руки обвили мага, пересчитав мышцы полосным движением — горячими пальцами по велюру. Шан Цунг ожидаемо попытку раздеть не оценил. — Руки убери, — и вцепился ногтями в широкие плечи. Холод забрыкался в объятиях — захвате — Хранителя Времени, укутанный теплом неоспоримых истин: бог усадил его на стол; ноги развинули мощные бедра; в плечо уткнулся вдыхающий нос. — Ты отлично справляешься, Шан Цунг, — сказал Лю Кан, коснувшись губами уха. — И я здесь ни при чем. Он поцеловал край чужой челюсти, спустившись по яремной вене к такой же впадине и тёплыми пальцами сжал бока под мягкой тканью. Если в Шан Цунге и проснулись бесы — шипящие змеи, снующие под кожей ворохом сомнений, — то все они сразу же погибли на кончике чужих зубов. Лю Кан прикусил бледную кожу, в полумраке отдающую изумрудом, и раз уж в голову полезли только каменные — как стена за спиной Шан Цунга, как пол под ногами Лю Кана — сравнения, то горе-лекарь — самый драгоценный в его вселенной. — Лжец, — сорванный выдох мага заметался эхом, а взгляд — из угла в угол. Слова запутались в волосах. — Зачем ты припёрся? — За тем же, зачем ты оделся так, — сказал мужчина, поддев пояс накидки — подобия одежды на рельефном теле. Она давно оголила плечи, выдавая на обзор грудь и дорожку торса. Едва ли прикрывая пах, ткань быстро сдалась Лю Кану. По плану Шан Цунг должен был сбежать прямо сейчас, обратившись несуразной дичью. Он должен был осыпать Хранителя Времени всевозможными ядами напополам с уловками и выпустить наружу — из того мрака, куда вели кровавые дорожки — всех тварей. Он должен был вступить в схватку, из которой выбрался бы самым подлым образом вместе со своими секретами, и доказать Лю Кану, что самые мрачные опасения — обоснованы. Он должен был двинуться дальше по временной ветке, ведомый гневом от оказанного Богом давления, чтобы быть там, где нужен Истории прямо сейчас. Он должен был оправдать, в конце концов, дурацкий компас — и бежать, бежать, бежать. Он должен был, но сдался тоже. Испустив вместо гневного клича тихий стон, Шан Цунг сменил роль трикстера на виктима, сделавшись очень удобным в руках растерянного Хранителя. — И? — хрипло воззвал он, сведя колени. Лю Кану потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: его истинами пожонглировали и обронили на пол следом за накидкой. Больше не он раздвигал ноги, а сам Шан Цунг удобнее расставлял их у бедер. Больше не он вжимал мужчину в своды пещеры, а сам Шан Цунг искал опоры для давящего желания. Больше не он собирал запах с чужой кожи, а сам Шан Цунг льнил ближе. Когда-то — и где-то — Лю Кану достаточно было крикнуть «Mortal Kombat», чтобы призвать новые силы. В этом же мире — отрезке времени, истории, части — ему не нужно даже открывать рот, чтобы ощутить их прилив от вызывающего взгляда. Шан Цунг на ощупь добрался до вставшего члена мужчины, надавив на него через штаны — единственное, что могло сделать Лю Кана уязвимым в этой комнате. Тот откликнулся на движения быстрее, чем мысль о том, что все пошло не так, добралась до головы. Бог Огня сейчас многому дал фору: собственной эрекции, губам Шан Цунга на языке, общей идее трахнуться прямо здесь и сейчас. И сквозь грубый поцелуй он почувствовал, как Шан Цунг провел ладонью по всей его длине, задержавшись большим пальцем на головке. Под рокот хранительского голоса едва ли не хихикнул и сжал сильнее уже вместе со своим членом. Лю Кан позволил ему задать темп, и в проигранной битве себе кое-что позволил тоже: исследовать грудь вереницей пятен, поиграться с сосками зубами, толкнуться ближе, осознать происходящее демо-версией мозга — теми его остатками, не поплывшими лавой. И привело его в чувство то, что Шан Цунг от напора ослаб. Опять. Его выдала дрожь пальцев, дрогнувший кадык и выдох, рваный, как шрамы на их телах, и быстрый, как перебивка морганием. Их секс точно монтировал Джонни Кейдж. Другого объяснения нет тому, что стоило прикрыть веки от удовольствия, как Шан Цунг уже стек Лю Кану в ноги. Прямо со стола, на котором изображал суку в течке и с которого его под стать столкнули на пол. И в очередном сражении — взятие на слабо и блеф — с той же тактикой проиграл уже маг, чудо-лекарь и просто до невозможности блядский человек. Лю Кан не знает точно, что Шан Цунга сюда привело — в дебри Внешнего Мира, промозглую пещеру, порнографическую сцену, — но его план запугать Бога, который за всем этим стоял, обернулся членом за щекой и закатанными глазами. Вот они, неуверенности Шан Цунга, и все — на лице дорожкой предэякулята со слюной. От задетого чувства собственной важности — нужности — в мокрых глазах до поиска нового смысла в напряжённом горле. Лю Кан, сжав его голову, немного поправил ритм и позволил мужчине отдышаться. По крайней мере, выдохнуть широко раскрытым ртом на его головку, и с тем же вниманием насадил вновь. Сосущими губами по венам. Несколько раз. Туда и обратно. Под нужным углом в удобно изогнутый рот. Шан Цунг быстро учится. Он — равноправный противник, но не всегда стабильный. Он сменяет личности — эмоции и звуки — подобно облику: ловко, незаметно, безнаказанно. Однако Лю Кан, рассматривающий разгоряченное лицо под собой, вдруг понимает — у любой версии человека есть паттерн, набор характеристик, позволяющий выживать во времени. Даже у такой уязвимой, хлюпающей, задохнувшейся версии Шан Цунга — есть. У Кенши это, да простят Боги, слепота. У Кейджа — огромная задница и приросшая к руке камера. У Кун Лао — смертоносная шляпа. У Рейдена — электричество. У Саб-Зиро — недовольная харя. У Шан Цунга — кошачья реакция. Поэтому когда Лю Кан в очередной раз тянет мага на себя, тот подстраивается. Он смахивает влагу с набухших губ, выгибает спину и ложится на стол даже чуть раньше, чем тяжелое тело придавливает его сверху. Он снова побеждает, наперед раскрывая рот под проникающие пальцы, заранее расслабляя задницу и победно улыбаясь закинутой головой, пока влажные пальцы не проникают внутрь. Сразу и много — вот тогда-то очередной образ мага ломается о реальность. Ту, где Лю Кан с подобающим терпением овладевает им, но сам срывается: на властные засосы, жгучие ожоги и нетерпеливое дыхание. Тогда-то, с плавящим давлением на кольце мышц, Шаг Цунг обличает себя: несчастным живым, который, может, и не желал бы ничего из происходящего, но которому оставили только один выбор. Хотеть. Хотеть глубже. Хотеть чаще. Хотеть «ещё». Хотеть всего. Хотеть Лю Кана. Чтобы все — от стресса до вины — тот из него вытрахал, вдавливая в поверхность стола, с которого попадали железки и жёлтые пробирки. Чтобы Шан Цунг забыл свое имя от члена, растягивающего его — одного, единственного, тутошнего, — до потери пульса. Чтобы каждая такая проверка Лю Кана и попытка подправить ход истории оканчивалась спермой по его ногам. И хотя план изначально был совершенно другой — проконтролировать Шан Цунга, а не любить его — Лю Кану по вкусу эта вероятность событий, даже если ее она — просто очерк в кривых руках Кейджа.