Riddle girl

5 июня 1945 г.

Сегодня гнев Тома разразился как ураган. Казалось бы, безобидная ссора за ужином превратилась в вихрь резких слов и сжатых кулаков. Я почувствовала всю тяжесть его разочарования, и воздух потрескивал от напряжения. Впрочем, как и всегда за этот год. В эти минуты я боюсь человека, которого, как мне казалось, я знала, и думаю, не является ли его любовь маской для чего-то более темного.

12 сентября 1946 г.

Тени в нашем доме больше не ограничиваются углами. Они тянутся за нашими разговорами, ставя под сомнение каждое прошептанное обещание. Том снова вспыхнул, на этот раз из-за обычного пустяка. Я в неволе наблюдаю за его яростью и думаю, не такова ли цена любви? Синяки на моей душе отражают синяки на моей коже – остатки бури, которая не собирается утихать.

8 декабря 1947 г.

Сегодня вечером я на цыпочках ходила по нашему дому, стараясь не потревожить дремлющего внутри Тома зверя. Его глаза, когда-то теплые, теперь таят в себе отблеск чего-то незнакомого. Одно неверное слово, взгляд в сторону – и чудовище зашевелилось. Я записываю эти моменты на страницах дневника, безмолвного свидетеля эрозии моего духа.

21 марта 1948 г.

В темных глубинах нашего совместного существования я борюсь с осознанием того, что мужчина, за которого я вышла замуж, может оказаться мне чужим. Он говорит о любви, но его действия шепчут о контроле и манипуляциях. Синяки превратились в гобелен боли, в повествование, вытравленное на моем теле. Страх и любовь переплетаются, и я думаю, не мечтает ли он о моей гибели? Я даже не могу напрямую написать о его намерении, прикрываясь художественными оборотами, чтобы не произнести это вслух. Даже на страницах собственного дневника. Как хорошо, что когда-то я была авторкой, и мне дается это легко. А ведь кому-то намного хуже живется, чем мне? Главный детектив Управления по делу об убийстве – теперь его переквалифицировали именно в него, не сводя глаз со стола, протянул Тому обернутые в пленку листы судя по всему дневника.  – Слова вашей жены, Том. Похоже, она жила в кошмаре. – Вы вырываете это из контекста. У нас были ссоры, как и у любой другой пары. А Гермиона… она слегка поэтична и драматична. Я никогда не причинял ей вреда. Похоже, детектив выбрал другую тактику и продолжал настаивать. Его взгляд был непоколебим. Как и еще одна папка странных доказательств: плохо смытые следы крови в кухне, стекло в гостиной, следы магической борьбы и пролетевших в стену заклинаний. – Вот это. Синяки, гнев. Она думала, что вы хотите ее убить. Аврор снова указывал на несколько избранных записей. Том хотел бы прочесть весь дневник. – Я никогда этого не хотел. Повторяюсь, проблемы были, но я любил ее. – Любил? Она называет это одержимостью. Ее слова дают нам совсем другую картину. – Ну, во-первых, не слова, а записи. Мы еще не знаем, писала ли она это сама. Во-вторых, спросите любого из наших знакомых. Они скажут вам, что видели. Все это… преувеличено. – Ну, как же, мы спросили.  Повисла неловкая тишина. Том позволил аврору продолжить. – Ваша подруга Кэрроу солидарна с женой. Они обсуждали это. К тому же, мы сверили несколько записей и событий, где были и другие свидетели. Они подтверждают каждое слово. Том заколебался. Он не был готов к своей защите, не зная, что именно она чиркала в ебаном дневнике. К тому же, дневнике? Серьезно? Это был такой стеб? Ему надо было успокоиться. И дождаться своего адвоката. – Послушайте, да, мы поссорились тем утром. Но это не значит, что я хотел ее смерти. Если у вас все еще нет ничего кроме записей в неком дневнике, неких следов борьбы, улик против меня недостаточно. Так что, мы дружно дождемся адвоката, и уже продолжим наш разговор. В комнате воцарилась тишина, выделенные отрывки ее записей и признаний плясали в тени, распутывая ткань доверия и невинности его жены. Которую, похоже, он совсем не знал.  Аврор сообщил ему, что дневник они нашли сразу после того, как проследили за Томом до Годриковой впадины. Риддл нашел там новое письмо – думал, что это было частью ее загадки. В письме содержался рисунок маховика. Но это было лишь подставным шагом, чтобы вывести расследование на дневник. Ебаный дневник.

1 мая 1949 г.

Том рад оказаться дома. Но я не знаю, рада ли я с ним. Я чувствую себя вещью, которую он взял по ошибке. Ту, что можно выбросить. Ту, которая не очень нужна. Я чувствую, что могу исчезнуть.

17 августа 1949 г.

Мы потратили последние галлеоны. Он снова уволился с работы и уехал практически на год в “путешествие по работе”. И забрал мои деньги. Том использует меня, когда ему захочется. Трахает меня, когда ему захочется. Все остальное время я для него не существую. Я стала женщиной, которая мне даже не нравится.

4 сентября 1950 г.

Меня испугало не то, что он меня толкнул. Меня испугало то, как сильно он хотел сделать мне больно. Меня испугало, что я наконец поняла, что я боюсь своего мужа.