Я на рассвете уйду с отрядом зеленогорских партизан. Часть 2.

В этой главе использован текст оригинала. Приношу свои извинения.) Солнце, успевшее взобраться уже довольно высоко, пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы и с оптимизмом идиота пыталось сказать миру, что жизнь прекрасна и будущее светло, как этот начинающийся ясный день. Мир, возможно, верил — он вообще никогда не отличался разумностью. Харгану подобная неуместная жизнерадостность казалась издевательством и топтанием грязными сапогами по его израненному сердцу. Он крепко зажмурился, отчего в раздраженных светом глазах немедленно засверкали радужные кружочки и палочки, и отвернулся от окна, зарывшись лицом в подушку. Последняя ночь прошла. Растворилась незаметно в свете неумолимого утра. И вместе с ней, казалось, закончилась жизнь. Тонкие пальцы осторожно, едва ощутимо прикоснулись к волосам. — Тебе пора. Харган повернул голову. Влажные темные глаза смотрели на него с болью и состраданием. Кажется, даже слеза блеснула на ресницах. Неужели ей в самом деле… небезразлично? — Азиль, — отчаянно прохрипел он непослушным со сна голосом, — давай убежим. Он же убьет тебя. — Нет, что ты, — ласково ответила она. Так говорят с малыми детьми или сумасшедшими, — он ничего мне не сделает. — Сначала — нет. А потом убьет. Даже если прежде не собирался, то теперь, после того, что я натворил, — обязательно. Чтобы меня проучить, чтобы я не смел больше влюбляться и перечить Повелителю. — Я не могу убежать с тобой. — Но, может быть... — осторожно спросил он, — что-нибудь можно сделать? — Ничего, — просто ответила она и виновато пожала плечами. — Все должно идти как идет. Мне жаль, что я не могу тебе помочь. — Он же тебя убьет! — простонал Харган, не в силах вынести такого вопиющего непонимания. — Как всех женщин, наделенных силой, которые попадают ему в руки! — Со мной такого не случится. — Почему?! — взвыл доведенный до истерики демон. — Почему ты думаешь, что с тобой все будет иначе? Ты надеешься, что он тоже в тебя влюбится? Да он же мертвый! Он не знает ни любви, на жалости, ни даже простого сочувствия! Или ты надеешься, что твоя сила ему не подойдет? Так это его не остановит, он может не взять твоей силы, но тебя убьет обязательно! — Он этого не сделает, — терпеливо повторила Азиль. — Ты можешь думать иначе, но изменить все равно ничего нельзя. Я очень хотела бы как-то помочь тебе, чтобы ты не страдал из-за меня, но это не в моих силах. Мне правда очень жаль. Это был не первый их разговор об одном и том же, и даже не второй, и заканчивались эти разговоры однообразно и безнадежно. Она не понимала, отказывалась понимать ясные и очевидные факты, упрямо стояла на своей точке зрения, которую не в состоянии была внятно объяснить, и временами Харгану казалось, что это не он, а она сошла с ума. Или в крайнем случае — оба сразу. — Тебе пора, — повторила Азиль и, запечатлев на его щеке последний, прощальный, поцелуй, выпорхнула из-под одеяла. — Мы еще увидимся днем и успеем попрощаться. Харган проводил взглядом женскую фигуру, беззащитную в своей наготе и лишь частично скрытую роскошными волосами, на пару мгновений задержал взгляд на закрывшейся двери ванной, за которой она исчезла, и силком стащил себя с постели. Все кончено. Он действительно ничего не сможет сделать. И богиня тоже молчит. Не появляется ни во сне, ни наяву. Либо все уже сказано и к сказанному нечего добавить, либо это лишь игра его воображения, а на самом деле она просто не хочет ни видеть, ни слышать окаянного святотатца. Может, стоит попытаться вернуть все как было? Может быть, это возможно? Наступить на свое разгулявшееся сердце, заставить его замолчать, пойти к Повелителю… Поговорить с ним, как прежде, как ученик с учителем, объяснить все, покаяться, попросить прощения… Вдруг получится? Вдруг все действительно вернется? Если он увидит, что ученик искренне старается справиться с собой, и как-то поможет?… А что он опять призвал демона — это еще ничего не значит, если бы удачные гибриды получались всегда с первого раза, у него был бы уже целый отряд таких Харганов… Нет, это действительно безнадежно. Он не сможет. Как прежде никогда уже не будет. Как бы ни старался оступившийся ученик, между ними всегда будет стоять женщина с ласковой улыбкой и потусторонним взглядом. Нет, напрасно надеяться, что, простив его, Повелитель сохранит жизнь ей. Скорее он пожелает, чтобы Харган своими руками убил ту, что посмела встать между ними. И лишь тогда, возможно, примет его покаяние… А может, все правы, один он дурак, и Повелителю действительно не нужна жизнь несчастной нимфы? И напрасно он сходит с ума, воображая себе всякие ужасы? И тут же полоумное воображение, как нарочно, нарисовало четкую, почти осязаемую картину очередного ужаса. Он ведь не раз бывал в той комнате, даже иногда прибирал ее после ритуала, видел и сам выносил то, что оставалось от «материала»… Тогда это ничуть его не пугало и не трогало, а теперь, когда на месте безымянных рабынь навязчиво представлялась любимая женщина… Нет, он должен спасти ее, во что бы то ни стало! Можно же что-то придумать! И пропади пропадом все прощения, покаяния и вся его пропащая жизнь!.. Так, из одной крайности в другую, метались мысли Харгана все утро, пока он медленно, временами забывая, где находится и что дальше делать, умывался, одевался и бесцельно бродил по комнатам. Наконец, в очередной раз забредя в кабинет, он устало сел за стол и вновь погрузился в тягостные и бессмысленные думы. Его даже бродить по дворцу не тянуло, и он, чтобы занять руки, то переставлял с места на место письменные приборы на столе, то перекладывал бумаги, коих за последние пару недель накопилось непостижимое количество, то бесцельно выдвигал и задвигал ящики стола. Зачем — сам не мог понять. Ящики были почти пусты — в них до сих пор валялись лишь старые вещи Шеллара, которые тот забыл забрать или счел мелочным ради них рыться в столе наместника. Харган ничего туда не добавил, мало у него было личного имущества, да и то состояло в основном из книг, одежды и магических инструментов, у которых есть свое место, и оно вовсе не в ящике рабочего стола. В девятый или десятый раз выдвинув верхний ящик и безучастно скользнув взглядом по нескольким серебряным стаканчикам, которые перекатывались из угла в угол, постоянно задевая тяжелый и неудобный местный пистолет, Харган хотел было задвинуть этот ящик и перейти к следующему (где сиротливо лежали пустая коробка из-под табака и стопка чистой бумаги), затем к нижнему, пустому, затем опять переставить чернильницу, переложить стопку толстых папок на другую сторону стола, выдвинуть ящики в левой тумбе… Огромные настенные часы неожиданно громко и назойливо принялись отбивать полдень, и их мерное «бамм! бамм!» напомнило наместнику, что время идет и что он должен что-то делать и где-то быть как раз сейчас. Правда, напомнить, где именно, часам было не под силу. Харган выпрямился в кресле и сердито потряс головой, словно таким способом можно было утрясти нужные мысли и вытрясти лишние. Что-то он совсем расклеился, неудивительно, что пошли слухи о его невменяемости. Что бы сказали подданные, если бы увидели, как он с отрешенным видом шарит по столу и двигает ящики туда-сюда? Особенно если учесть, что ничего достойного внимания в них нет… То есть как — нет? Окончательно проснувшийся демон рванул левый верхний ящик. Пусто. Не веря своим глазам, он лихорадочно проверил остальные пять. Затем вынул все ящики и проверил, не завалилась ли пропажа за них, хотя статуэтка — не лист бумаги, чтобы спрятаться между ящиками и задней стенкой. Мать Богов Пустыни исчезла. Вместе с лоскутом, в который была завернута.