Лживый Исфет

      Вступившая на престол царица ночи впутывается лунным сиянием в волосы эпистата. Торопливая поступь рассекает, распарывает, изрубает тяжелую пелену вторгшегося с заалевшего Нила тумана.       Беспокойное ожидание сковывает сознание непроницаемой мглой надвигающейся опасности. Липкий страх тошнотворно копошится в груди. Оледеневшие пальцы неподатливо вцепляются в растрепанные волосы, оттягивают пряди у самых корней до болезненного жжения.       Безликой тенью Эвтида мечется по углам, дрожит, сотрясается в беззвучных рыданиях. Тупым стуком безвыходное отчаяние пульсирует в висках.       Разум жертвенно вопит всё об одном: бежать.       Но выстланное свинцовой тяжестью тело покорно поджидает самоличного палача.       На тонкой шее болтается веревочная петля, с каждым гибельным шагом затягивая свой крепкий узел.       С оглушительным грохотом дверь распахивается от резкого удара. Слабый скрип петель гудит в предсмертном хрипе полном безмолвной мольбы.       Предчувствующая прибытие эпистата Эва едва вздрагивает, оторопевает, — беспокойные прежде ноги закостеневают, мертвенно застывают. Гримаса обреченности уродует, искажает бескровное лицо юной неферут.       Яростный отблеск глаз мужчины вспыхивает мрачным багровым пламенем в полумраке спальни. С упрямой решимостью девушка врезается в него взглядом, судорожный вздох слетает с налившихся кровью губ.       Секунда молчания. Загнанным зверьком Эва сжимается, кожа покрывается неотвязной испариной. Она пятится, суетливо трусит.       Неуловимое движение. В опасной близости Амен нависает, побелевшими пальцами ловит за обнаженное горло, ударяющее мятежной пульсацией. Отрывистый толчок, — затылок пронзают тысячи игл извращенной боли. Жалкий всхлип вырывается овечьим блеянием под металлическими забойными штырями скотовода.       — Доигралась, — твердый вердикт эпистата приговором гремит в ушах. — Ты перешла все допустимые границы, лживая шезму.       Амен резче сдавливает ладонь. Парализующий ужас сменяется чудовищной усталостью, взор её мутнеет, мышцы скручивает избитой судорогой. Трепещущее тело обмякает, — он отпускает ее. Ослабевшие ноги подкашиваются, вязкая тошнота застревает в горле. Эва стискивает зубы, сползает на ледяной пол, жадно ловит потоки живительного воздуха.       — Казнишь меня? — сипит она.       — Казню. Давно пора.       Ресницы вздрагивают, зрачки ее расширяются в ясном осознании.       — Отчего же отсрочил судьбу мою?       — Глупая ты, юная, от того и безобидная. Вред причинить не способна, глядишь и полезность принести могла бы.       Измученная усмешка трогает бледные губы. Уязвленное самолюбие черномага отвечает сосущей пустотой.       — Решил было, что душу девичью спасти еще не поздно. Надеялся, верил в тебя, — в лишенном чувств голосе мелькает запоздалое сожаление. — Просчитался я. Душа твоя заблудшая, опустевшая, холодная.       Сдерживаемый гнев сходит с лица его. Между выбеленных бровей закладывается вертикальная морщинка разочарования от безрассудства завышенных ожиданий.       Поруганная честь Эвы сквозит не затаенной обидой, не тщеславной злобой, а неизведанным глубоким раскаянием. Сердце предательски отзывается на речи эпистата горечью упущенных возможностей.       Доброту его чистую схватила алчными, облепленными грязным грехом руками, — обманула, схитрила, сторговала за горсть монет. Доверившегося Амена использует, играет с ним льстивыми речами и сухо предает.       Лживая шезму.       Такой запечатлевается она в его цепкой памяти. Своими же пальцами снедает, выскабливает поразительно ясные чувства. Трепетную заботу, смущенные улыбки, случайные касания, — своеручно со зверской жестокостью разрывает на лоскуты всё.       Сердечная привязанность жаждет, взывает нерушимую верность, — к чему не вразумил ни наставник, ни мать. Думать о себе, другой никто не станет, — негласный закон свободно надламывается под гнетом жестов его, слов, присутствия.       — Прости...       Легкое удивление ветренно проплывает между ними. Смотрит он с деланным равнодушием.       — Прости меня, Амен, — повторяется, нежно вышептывает имя его.       Эва сотворяет подлое преступление, охотно тяжелит смоляную душонку, — она заслуживает порицания, нескончаемой пытки, мучительной казни. Отчего же слезы ее взывают его к слабости человеческой?       — Эвтида.       Жалко сдавливает язвительное честолюбие, размазывает соленые полосы по влажным раскрасневшимся щекам и поднимает затравленный взгляд в безгласном вопрошании.       — Поздно ты спохватилась воспользоваться дарованным шансом.       — Не взываю к благосклонности, господин.       — Неужто ли прозрение настигло, что бесчинству содействуешь?       Эва безнадежно качает головой. Не признается, что все естество ее рвется к темному, что отчуждение, неизбежный риск, извечная угроза не утоляют голода по свойственному женщине ведовству.       — Что тогда?       — Не оправдала доверие, — тихо выдыхает. — Оскорбила того, кто дорог.       — Эвтида, прекрати.       — Не лукавлю, господин, — притворная смелость отступает. — Великодушие твое не осталось незамеченным, ценю я это и дорожу.       Стойкая дерзость шершавеет, лопается и дает трещину. Затаенная боль струится из свежего разлома, плотно клубится у ног загнанной в угол девушки.       — Не плохая я, — потерянно крутит головой. — Не жажду несчастья и не сотворяю его. В душе моей, пусть и темной, тлеет свет. Суждена мне погибель от рук твоих, господин, хоть сохрани в памяти своей не только скверность мою.       Красноречие ее — упоительное крепкое вино. Эпистат внимает паточному пению в почтительном молчании, ловит каждое слово, запечатлевает в уме, предаваясь пагубной хвори.       — Сердцем чувствую: не безразлична судьба моя. Сожалею, что участь заблаговременно предопределена, — тоскливо вздыхает. — Поступила бы иначе, позволь Осирис вершить судьбу свою из первых рук.       Амен мнется, впадает в угрюмую задумчивость, но остается неподвижным, безнадежно непробиваемым.       — Мил ты мне, господин, беззаботного счастья желаю тебе лишь. Жалею, что не способна даровать его тебе, оттого и раскаиваюсь.       Закаленная отрешенность обламывается, крошится, распадается, с отвратительным скрежетом обращается в пыль. Слепая страсть подчиняет своей власти, — и он покоряется ей.       Эпистат опускается на колени перед шезму, — триумфальное превосходство, он претерпевает свое первое и единственное поражение.       На лице ее проступает предсказуемое потрясение. Воспаленные глаза распахиваются, вспыхивают живительным огнем, на дне их плещется тусклый колдовской отблеск.       Эва оказывается полюбовной пленницей крепких мужских рук, испещренных мелкими узорами памятных шрамов.       Раскрасневшиеся щеки еще влажны, опухшие веки подрагивают, вьющиеся локоны спутаны и рассыпаны в беспорядке, — сейчас она особенно красива для него.       — Я убью тебя.       Робким прикосновением Амен прижимается к ее мокрым губам в безвинном поцелуе, приобнимает за плечи, большим пальцем бережно оглаживает контур лица.       Секундный неприкрытый ужас растворяется от напирающей внезапной радости. Эву обволакивает призрачная надежда, — она надеется, мечтает, грезит о нем.       Ватное тело не повинуется, не подчиняется импульсу требовательного гласа ее сознания. Эва слабо подается вперед, вплетает тонкие пальцы в белокурые шелковые пряди, опускает теплую ладонь на затылок и крепче вжимается в такие мягкие, такие желанные губы эпистата.       Поцелуй не углубляют, не дозволяют пересечь уже сорванный предел трезвости, здравости выбора.       Амен невольно отстраняется, приникает к ее лбу своим, опускает веки. Голова идет кругом: близость ее и радует, и смущает, и пугает.       — Я убью тебя, — горячее дыхание касается девичьего лица.       — Повторяешься, — шепчет она.       — Тогда, когда посчитаю нужным, — вполголоса продолжает. — А пока... Ты будешь служить мне. Принадлежать мне.       Лукавая усмешка проскальзывает перед незрячим мужчиной.       — Писарь из меня бестолковый, сам говорил.       — Не писарем служить будешь.       Эва нервно дергается, прижимается обнаженной спиной к остывшей ледяной стене.       — В чем-то ты должна была преуспеть, — заключает эпистат, открывая глаза. — Хочешь искупить провинность?       — Ты не понимаешь, о чем молвишь, господин.       — Отказываешься?       — Нет. Желаю вразумить тебя.       — Обо мне не беспокойся, Эвтида, — надменно улыбается, поднимаясь на ноги и протягивая ей руку. — У непокорной шезму отныне новый хозяин — побеспокойся лучше об этом.       Неотрывно смотрит на раскрытую ладонь Амена. Противоречивое сомнение нелепо сталкивается с его твердым убеждением, — она вкладывает свою руку и встает с запыленного пола.       Слуга Исфет смиренно отдается во власть хранителя Маат, благочестиво несущего святой трибунал.