танцуя, умираем

я, конечно, тебя оставлю, когда солнце погаснет. я, конечно, тебя забуду, когда оно взорвётся.

      «Ты меня не простишь, да я и сам себя простить не в силах, — а затем он всё равно возвращается к мыслям, которые никуда не испаряются, как бы сильно не хотелось их прогнать, — Прости меня, прости меня, прости меня, ты слышишь?..».       Корона Эйгона Завоевателя давила так сильно, превращаясь в железные ржавые вериги, что хотелось истошно выть, стоя в разрушенной Звёздной септе, и вес её до сих пор тянет вниз под толщи буйной воды, на глубину, синеющую из-под золотых крыльев Солнечного огня.       А Эйгон вырвался из Староместа, как только смолкли овации, в мареве дыма и людского шёпота, он бежал, не сумев удержать внутри полыхающих чувств, бьющихся, пульсирующих — слишком неправильных к единственному «сильному» мальчику, которого изначально нельзя было любить. Но ветер хлестал, холодными порывами прерывая мыслительный поток, где не находилось ни одного жалкого слова, чтобы объяснить, мол, грядёт война, Джейс, но я ей не хозяин — лишь свист да надежда, висящая на его тёмном волоске, что Веларион всё-таки будет ждать у маяка Острого мыса, что он получил последнее письмо.       Верхушки деревьев неистово клонятся к земле под напором стремительного воздуха, когда песня Вермакса разносится над лесом, будто облегчение — у Эйгона падает застывшее в ожидании сердце.       И сразу же Джейхейрису под ноги, — раздави, забирай, принимай — Эйгон кидается к нему, задыхаясь, словно к господину влюблённый раб, точно не новый король.       — Я не хотел этого!.. Я не желал ничего из этого, поверь мне…       А Веларион холоден и неприступен; брови сведены на переносице и губы сжаты, словно он боится сболтнуть лишнего, пальцы его жёстко сжимают дяде руки, которыми он хватается за Джейса, лишь бы тот никуда не делся, не оказался очередным порочным сном среди холодных стен Красного замка в те жуткие годы, когда они были порознь.       У них ведь на двоих одна бездна — гудящая, кипящая, предсказывающая смерть, как бы страстно они не желали её обхитрить. Они же знали — задолго до никчёмных коронаций и родовых замков, разделяющих их водой и кровью. Прячась в узких закоулках Королевской гавани, целуя друг друга впервые по-детски смазано и нелепо, наследники Визериса знали, что однажды им придётся оказаться по разные стороны баррикад и не позволяли себе влюбиться, но:       — Что нам теперь делать? — у Эйгона трусится подбородок, голос дрожит, слёзы его теряются у Джейхейриса за воротом рубахи, а, говоря, мокрые губы касаются разгорячённой кожи: — Моя любовь…       Видел бы белёсый слабый мальчик, как стойкого Велариона вдруг прошибает дрожь, вздох вырывается отрывистый и громкий. Никто из них не смел делать такие признания вслух, чтобы, не дай Семеро, кто-нибудь бы не подслушал, кто-то бы не донёс, они заменяли речи невесомыми касаниями, томным молчанием, сокрытым пологом ночи, и драконами, что стерегли их секреты, пока эмоции заглушали разум:       — Ты знаешь, — глухо выходит, чересчур хлёстко и заученно-безнадёжно, — Кто-то должен сесть на Железный трон.       — Но при любом раскладе мы по-прежнему проиграем.       Эти объятия обязательно расцветут синяками, алыми отпечатками по телу, Эйгон знает, что они останутся последним, что Джейхейрис способен ему дать — и потому так сложно его отпускать, запоминать; Веларион сжаливается то ли над дядей, то ли над самим собой, но он тоже припадает к Таргариену ближе, вдыхает запах его светлых волос, позволяет почувствовать, как сильно он мог бы любить Эйгона, будь всё иначе — неизменно быть с ним рядом. Но остаётся лишь жадно глотать секунды — скоро их мир застынет уже навсегда.       — Если мне придётся тебя убить ради матери, — говорит Джейс, — Я это сделаю.       потому что разбить менее страшно, чем стать разбитым       Дыша в последний раз в унисон, отнимая от себя Эйгона — мягкого, раздавленного, со взглядом омертвевшим и выцветшим, но прекраснейшего из всех принцев — Веларион продолжает, сам не смея оторвать от него глаз:       — И ты обязан поступить так же, иначе лязг мечей не прекратится. Пойми, пока Танец идет, мы более не сможем выжить вместе. Надо действовать решительно, ведь мы оба знали, куда это нас приведёт.       Палач плача, да? На плахе уже повешены две петли, вопрос только в том, кто в своей окажется быстрее. В их семье, к сожалению, не может быть иначе.       Эйгон ему не отвечает. Он лишь аккуратно касается лица Джейехериса ладонью, расцарапанной, израненной, как и его душа — доказательство, что венец возложили, а не был он возжелан; трепет от первой любви внезапно накрывает, разбиваясь о собственные ребра, немота сковывает, в мыслях, наконец, обретаясь веларионскими чертами: «не увижу, — понимает, — больше не увижу никогда». А потому поцелуй получается солёным и крепким, отчаянным, но нежным — п р о щ а ю щ и м с я. Джейс даже разрешает себе ещё одно мгновение провести с любимым дядей, лбом ко лбу, щекой к щеке, но затем он резко разворачивается, уходит.       Последний шепот Велариона ещё долго будет качать ветер, убаюкивая, успокаивая:       — Прости меня, моя любовь.       Эйгон простит       и помнить будет его       до самой       своей       смерти.