Рядом с тобой

      Входная дверь громко хлопает о косяк, заставляя стёкла в оконных рамах вздрогнуть, когда рассерженный Кейтсби уходит повидаться с Анной Вокс уже во второй раз за последние несколько дней.       — Мне следует начать беспокоиться? — спрашивает Гвидо.       Поглядев на Томаса через стол, он с удивлением обнаруживает, что тот рассматривает его и, судя по всему, уже достаточно долго.       — Нет, не думаю, — отвечает Томас, опуская взгляд, словно испугавшись, что его пристальное внимание не осталось незамеченным. — Роберт переживает за сына, и это, разумеется, приятная перемена. Но вот что касается Анны... — он замолкает, качая головой.       Повисшая в воздухе недосказанность лишь подтверждает то, о чём Гвидо и так давно догадывался.       — Боже, — рычит он, — мне бы очень не хотелось, чтобы успех нашего дела оказался под угрозой из-за его чувств.       Оттого, с какой силой он прорычал последнее слово, Томас вновь поднимает на него взгляд. Только теперь в выражении его лица мелькает заинтригованность и что-то... что-то ещё, чему Гвидо не может подобрать название. Нечто тщательно скрываемое, но не поддающееся контролю.       — Ты ведь был женат, не так ли? — осторожно спрашивает Томас, но, похоже, он уже это знает.       — Был. Когда-то.       Гвидо успел привыкнуть к тому, что его врождённое нежелание открываться кому бы то ни было капитулирует сразу же, стоит только Томасу оказаться рядом. Он никогда не позволял себе чересчур задумываться о причинах.       — В любом случае, — добавляет он, — длилось это недолго.       — Тогда ты, вероятно, понимаешь, что чувствует Роберт, лучше, чем я.       — Ты никогда не был женат? — спрашивает Гвидо, хотя в этом нет особой необходимости: он и без того понимает, каким будет ответ.       — Нет, я... — Томас вновь отводит взгляд. — Я никогда... Со мной подобного не случалось.       В самой формулировке есть нечто такое, там, между слов, что пробуждает в Гвидо любопытство.       Он знает, что Томас провёл несколько лет за учёбой и получил юридическое образование, прежде чем решил вступить в армию. Но несмотря на все истории, которые тот рассказывал во время их совместного путешествия по Испании и возвращения в Англию, он ни разу не упомянул о ком-либо важном, кроме своих ближайших родственников. Гвидо слишком хорошо известно, какова жизнь солдата, однако он подозревает, что отсутствие супружеской привязанности у Томаса объясняется чем-то большим, нежели его выбор служить своей стране.       Пользуясь случаем, он отваживается протянуть руку и положить её на стол между ними — на полпути к тому, чтобы дотянуться и коснуться Томаса.       Несколько долгих мгновений Томас молча смотрит на его ладонь, словно сомневается, правильно ли истолковал чужие намерения.       — Прошло много лет с тех пор, как у меня был un amante, — признаётся Гвидо.       Он знает, что Томасу прекрасно известно значение этого слова, однако произнести его на общем языке почему-то значительно легче, чем на их родном. В конце концов именно это заставляет Томаса вновь посмотреть на него, невзирая на собственную трусость. Когда их взгляды встречаются, Гвидо всё ещё видит в чужих глазах немалую долю страха, но также там плещется и прежнее непостижимое, безымянное тепло.       — Полагаю, на войне едва ли найдётся место романтике, — бормочет Томас, однако в его радужках вспыхивает огонёк, противоречащий сказанному, указывающий, что он не совсем это имел в виду.       — Едва ли, — вторит Гвидо в знак уступки, позволяя Томасу уйти из ситуации и свернуть тему, если он того пожелает.       Любые последующие слова замирают у него на губах, когда Томас поднимает руку с колен и плашмя кладёт её на столешницу перед Гвидо. Чужая ладонь так близко, что он мог бы коснуться её, если бы разогнул собственные пальцы. Очевидно, побег — это не то, чего хочет Томас.       — Быть может, это не единственная причина, — бормочет он со слабым намёком на вопрос в голосе.       — Не исключено, — соглашается Гвидо.       Томас, кажется, преодолел свой прежний страх, потому что именно он осмеливается сократить разделяющее их ладони расстояние и слегка коснуться пальцев Гвидо своими.       — За всё время, что мы знаем друг друга, я ни разу не ожидал от тебя подобного, — делится Томас негромко; его внимательный взгляд вперён в их соприкасающиеся руки.       Есть в чужих словах нечто такое, к чему Гвидо решает вернуться позже. Сейчас он обязан раскрыть Томасу правду о себе, а не бросать его в сомнениях, когда тот уже так сильно ему доверился.       — Ни ты, ни я не родились католиками и не воспитывались, как католики, — говорит он. — Я склонен считать, что в каждом человеке есть какая-то часть, которая развивается в процессе жизни, а не в результате того, чему его учили. — Сказав это, Гвидо замечает, что Томас смотрит на него с пониманием. — Признаться, — добавляет он, — я от тебя подобного тоже не ожидал.       — Когда-то мы сражались на противоположных сторонах, — произносит Томас, — однако теперь мы на одной. Получается, религиозные убеждения — не единственное, что объединяет нас.       — Благородная цель, — кивает Гвидо, чувствуя, что Томас по-прежнему чего-то не договаривает.       Он разжимает кулак, медленно переворачивает руку ладонью вверх и переплетает их пальцы вместе. Руки у Гвидо мозолистые и не годятся для мягких прикосновений — в конце концов, именно поэтому он решил стать солдатом, — но Томаса, похоже, это не заботит. Он сглатывает, но отваживается вновь посмотреть Гвидо в глаза.       — Откровенно говоря, всё то время, что мы знакомы, я испытывал к тебе чувства, — признаётся Томас. — Во всяком случае, с тех пор, как мы достигли испанского побережья, — исправляется он с тёплой улыбкой. — Быть может, я слишком хорошо скрывал своё отношение.       — Может, — допускает Гвидо. — Однако и я повинен в том же самом.       — Как ты считаешь, если мы поддадимся, это снимет с нас грех или же, напротив, усугубит его? — шепчет Томас, и тень страха просачивается в его голос.       Несколько долгих мгновений Гвидо молчит, прекрасно понимая, как важно в сложившейся ситуации правильно подбирать слова. Он не пойдёт по этому пути — как бы сильно ему этого ни хотелось, — если Томас впоследствии начнёт сожалеть о принятом решении.       — Я провёл половину своей жизни, борясь за правое дело, — в конечном итоге произносит он. — За это время я понял, что правильный поступок — это не обязательно отсутствие греха, но смелость действовать во имя того, во что ты веришь.       Судя по тому, как загораются глаза Томаса, он нашёл нужные слова. От его взгляда Гвидо становится жарче, чем от пылающего камина за спиной. Кончики чужих пальцев скользят по его ладони, оставляя за собой горячий след, и слегка касаются тонкой кожи на запястье. От этого прикосновения сердце в груди начинает стучать чаще, а от тяжести жгучего взора кровь Гвидо устремляется вниз.       — Тогда мы на верном пути, — отзывается Томас без колебаний; в его голосе нет и тени сомнения.       — Надеюсь, что так. — Гвидо цепляется за уверенность Томаса, чтобы укрепить свою собственную, поднимается на ноги, подходит к двери и запирает засов. — Кейтсби ведь не будет ещё какое-то время?       — Судя по прошлому разу, я бы сказал, что да.       Он разворачивается к Томасу всем корпусом, полный решимости. В памяти всплывает тот последний вечер, что они провели в обществе друг друга: Гвидо сидел там, по другую сторону стола, потягивая эль из своей кружки и страстно желая дотянуться до Томаса, но не в силах сократить расстояние. Они вели одну из тех непринуждённых бесед, которые складываются между людьми, путешествовавшими бок о бок в течение года. Однако с тех пор, как они вернулись в Англию, им крайне редко доводилось вот так остаться наедине, только вдвоём. Для Гвидо стало облегчением обнаружить, что их разговор сохранил прежнюю лёгкость и естественность. Однако ещё большее облегчение он испытывает теперь, когда у них появилась возможность быть вместе так, как они оба того хотят.       Он возвращается обратно к столу, и Томас поднимается ему навстречу. В выражении его лица тот же голод, та же дикость, что Гвидо ощущает в себе самом. Однако есть в чужих глазах и какая-то странная, пугающая мягкость, которой Гвидо не осмеливается подобрать название. Рывком подавшись вперёд, он впечатывает Томаса в столешницу и накрывает его шершавые губы своими.       Целовать Томаса гораздо интереснее, чем Гвидо мог ожидать: он не уступает в борьбе за доминирование, так что когда его язык проскальзывает ему в рот, это происходит только потому, что Томас позволяет ему это сделать.       Когда они отрываются друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Гвидо пользуется возможностью и спускается на чужую шею, мягкую под его колючими поцелуями. Томас стонет, низко и тихо, и этот звук дрожью отдаётся Гвидо в губы, скользящие по его горлу. Он прижимается к Гвидо в ответ, и внезапно они, спотыкаясь, пятятся и падают на ковёр, расстеленный возле камина.       — Что, прямо здесь? — охает Томас, едва сдерживая смех.       — Здесь, — подтверждает Гвидо исступлённым шёпотом, запуская ладонь ему под рубашку.       Кожа под пальцами оказывается испещрена шрамами, так похожими на его собственные. Он тянет ткань вверх, снимает с Томаса рубашку. Тогда тот откидывается на ковёр, а Гвидо атакует его грудь россыпью поцелуев и блуждающими прикосновениями рук. Было ясно, что Томас считает своё тело неприглядным, изуродованным следами пережитых сражений, однако Гвидо находит, что именно это и делает его по-настоящему красивым. Шрамы Томаса свидетельствуют о его храбрости. Гвидо проводит кончиком языка по паре самых широких — по тем, которые, должно быть, оказались прорезаны глубже всего и в своё время причинили немало боли, — проводит с благоговением и трепетом.       Нервозность внутри внезапно усиливается, когда Томас стаскивает рубашку с его плеч, однако в лице напротив нет отвращения. Чужой взгляд жадно впивается в то, что он видит, скользит по обнажённой коже. В этот самый миг Томас похож на человека, который всю свою жизнь что-то искал и вот теперь наконец нашёл.       В комнате холодно, несмотря на огонь, ревущий в камине, однако Гвидо больше этого не чувствует.

____________

      В следующий раз, когда они остаются одни, руки Томаса оказываются на нём всего через несколько секунд после того, как на нижнем этаже захлопывается дверь. Засов в их комнате уже предусмотрительно задвинут.       — Это безумие, — выдыхает Томас, ведя губами вдоль шеи Гвидо до самой челюсти, — настолько сильно хотеть тебя, когда с последнего раза не прошло и пары дней.       Гвидо наслаждается грубым прикосновением бороды Томаса к своей коже, когда тот запечатлевает у него на ключице пылкий поцелуй.       — Настоящее безумие, — нетерпеливо рычит Гвидо в ответ, — это знать, что ты всё время так близко, но быть вынужденным ждать, пока он уйдёт.       Томас смеётся, тепло и тихо, несмотря на острое желание, одолевающее их обоих. Гвидо прикусывает мягкую кожу у основания его горла, упиваясь чужим шумным стоном.       Он впечатывает Томаса в стену, пригвождает его к ней своими сильными, ищущими руками.       На сей раз они даже не добираются к теплу возле очага.

____________

      Гвидо ждёт под сводами холодного тёмного подвала в окружении драгоценных запасов пороха. Время от времени он бросает взгляд на часы, которые дал ему Перси, и наблюдает, как стрелки неуклонно приближаются к заветному часу.       После ухода Кейтсби истекает два часа, когда раздаётся стук в дверь. Гвидо поднимается с бочки, на которой сидел, ощущая, как мышцы затекли от слишком долгого пребывания в одном и том же положении, и быстрым шагом направляется к тяжёлой дубовой двери, окованной железом.       Стук раздаётся вновь: тихий, но настойчивый. И хотя криков снаружи не слышно, Гвидо ждёт последнего знака.       Третий стук. После этого он стремительно отпирает дверь и в тот же миг приставляет пистолет к виску посетителя. Если бы незваный гость желал ему зла, он убил бы его прежде, чем тот успел бы осознать, что дверь открыли. Однако посетитель лишь улыбается и поспешно переступает порог, чтобы Гвидо мог запереть за ним дверь.       — Они уехали, — говорит Томас, подходя к бочкам под центральными арками; он дожидается, пока Гвидо вновь займёт своё место, прежде чем сесть напротив. — Кейтсби нельзя заставить отказаться от заговора.       Гвидо только кивает в ответ. Он знает, что должен сказать Томасу, чтобы тот ушёл, вернулся на свой пост снаружи, но самое большее, на что он способен, — это просто смотреть на его лицо, пытаясь запечатлеть в памяти столь дорогие сердцу черты.       Томас вперяет взгляд в землю, как будто пытаясь избежать направленного на него испытующего взора, однако стоит ему произнести следующие слова, как Гвидо вдруг понимает, что на самом деле это попытка скрыть стыд от того, что он ему предлагает:       — Кейтсби не переубедить, но нам... нам ведь ещё не слишком поздно забыть обо всём этом, разве не так? Мы могли бы уйти прямо сейчас. Сбежать куда-нибудь, куда угодно. Мы оба раньше находили убежище на континенте. Здесь слишком опасно.       — Ты мог бы, — говорит Гвидо, и Томас вскидывает голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я пойду на смерть за правое дело. Слишком много я отдал борьбе, чтобы опустить руки теперь, — Гвидо знает, что этого не изменить. — Но ты...       — Я тоже положу жизнь за наше дело.       Томас подчёркивает это намеренно, словно испугавшись, что Гвидо сочтёт его трусом. Даже мысль об этом кажется Гвидо дикой. Он знает, что храбрость Томаса равна его собственной, как на поле боя, так и вне его.       — Знаю, — произносит Гвидо успокаивающе.       Он делает глубокий вдох, не желая говорить столь открыто и откровенно, хотя перед ним всего лишь Томас. Томас, который понимает его, как никто другой никогда бы не смог. Похоже, Йоркшир так и не выветрился из него полностью, несмотря на годы, проведённые вдали.       — Я хочу сказать... я готов умереть, но я не готов продолжать всё это без тебя.       В ответ на своё признание он слышит прерывистый выдох Томаса, видит, как при этом вздрагивает его грудь. Гвидо знает, что на самом деле его слова были правдой много дольше, чем он хотел бы признать.       По-видимому, Томас испытывает те же чувства:       — А я не готов бросить всё это без тебя, — возражает он с нажимом.       Губы Гвидо искривляются в печальной улыбке.       — Тогда возвращайся на свой пост, — произносит он, впрочем, не без теплоты. — Если всё пройдёт успешно, мы уедем вместе.       — А если нет? — спрашивает Томас, и отчаяние просачивается в его тон.       — Тогда ты должен поберечь себя и отправиться к Кейтсби. — Томас уже качает головой, намереваясь перебить, поэтому Гвидо продолжает: — Сохрани себе жизнь, Томас. Обещай мне это. Не вмешивайся, если меня обнаружат.       — Без тебя мы в любом случае окажемся обречены.       — Думаю, мы оба знаем, что Кейтсби не из тех, кто просто так сбежит и осядет на континенте, — замечает Гвидо. — Он будет сопротивляться, поднимет восстание в самом сердце Англии. Ты можешь... можешь уйти, — на эти слова Томас вновь открывает рот, чтобы возразить, и Гвидо добавляет: — или ты можешь бороться плечом к плечу вместе с ним.       Он протягивает свободную руку и прикасается пальцами к колену Томаса, мягко и осторожно, едва ощутимо.       — Быть может, я эгоист, — произносит он с горькой улыбкой, — но я надеюсь увидеть тебя снова. — После этих слов на лице Томаса отражается растерянное недоумение. — Если меня схватят, то оставят в живых. Они захотят получить признание и сделать из моей смерти публичное устрашение. С тобой они поступят так же.       К счастью, в глазах Томаса вспыхивает понимание; Гвидо не уверен, что сам смог бы дать ему обещание, которого ждёт. Томас протягивает руку и кладёт поверх его ладони, сжимает крепко.       — Тогда ты увидишь меня снова, — обещает Томас.       Вскоре Гвидо нехотя убирает руку. Томас позволяет ей выскользнуть, печальная улыбка вздёргивает краешек его рта.       — Тебе лучше вернуться, — говорит Гвидо, когда Томас уже поднимается на ноги.       Он сопровождает его до двери, чтобы отпереть её ещё раз. Но прежде, чем он касается замка, Томас ловит его ладонь.       — Прощай, любовь моя, — шепчет он.       — Прощай, Томас.       “Я увижусь с тобой вновь”.       Он открывает дверь, но не может позволить себе наблюдать, как Томас уходит — ему нужно немедленно запереть всё обратно и сосредоточиться на своей задаче.

____________

      Когда люди Уэйда штурмуют подвал, в голове Гвидо нет ничего, кроме быстрой молитвы Богу о том, чтобы Томасу удалось спастись.       Бой длится недолго. Едва ли имело смысл защищаться: он в значительном меньшинстве. Надежды одержать победу нет никакой.       Один из солдат ставит его на колени и прижимает дуло пистолета ко лбу. Гвидо сплёвывает кровь на землю.       — Думаю, убить меня сейчас было бы крайне неразумно.       Сквозь подбитые, залитые кровью глаза он смутно различает приближающуюся к нему грозную фигуру Уэйда.       — Не стреляй, — командует Сесил. — Он должен ответить перед королём.       Пистолет переворачивают, и миг спустя Гвидо бьют прикладом по голове, лишая его сознания.

____________

      Он знает, в чём заключается его задача. Не говорить королю ничего. Язвить. Не раскрывать местонахождение Кейтсби. Это легко. Он произносит слова, не представляющие для слушателей никакой ценности.       А в голове у него безостановочно стучит: Томас, Томас, Томас. Это единственная мысль, которая имеет значение.       В конце концов суд устаёт от недостатка информации. Двум охранникам приказывают увести его. Они поднимают Гвидо с пола и волокут в тюрьму.       Прежде чем за ними закрывается дверь, он слышит, как кто-то, вероятно, Сесил, приказывает Уэйду штурмовать поместье Кейтсби в Уорикшире.       “Вернись ко мне”, — думает Гвидо в отчаянии, но в то же время боится на это надеяться.

____________

      Он сопротивляется на допросе так долго, как только может, но его язык слишком хорошо помнит, как произносятся имена сообщников, чтобы ему удалось избегать их разоблачения долго, и одно имя — в особенности. Когда оно вырывается из горла вместе с резким, пронзительным криком, перед ним возникает образ Томаса на эшафоте, и он рыдает уже совсем не от причинённой ему физической боли. Он знает, это эгоистично, но он надеется, что к этому времени люди Уэйда уже обнаружили беглецов и что это не его слова обрекли их.       Тюремщики понимают, что ему больше не в чем сознаваться, вскоре после того как пытки окончательно сломили его. Они приковывают его цепью к стене камеры и оставляют дожидаться суда в одиночестве. Гнетущую тишину нарушают только случайное появление миски с едой и водой и утренняя смена караула. Он ждёт в темноте: слабый, но выздоравливающий. Холод, исходящий от каменного пола, пробирает его до костей. Он не может уснуть, невзирая на всю свою изнурённость.       В конце концов однообразие оказывается нарушено звуком отпираемых тяжёлых решёток и звяканьем цепей, когда в камеры, шаркая ногами, входят новые заключённые.       Его глаза моментально распахиваются. Чтобы шум был таким громким, здесь должно быть по меньшей мере полдюжины человек. В тусклом свете трудно разглядеть чужие лица, когда заключённые входят, однако он не может сдержать прилив надежды, который вспыхивает внутри при мысли, что это Кейтсби и его люди. Внезапно его одолевает столь сильный страх, что он даже не может молиться, чтобы Томас был среди них. Часть его души всё ещё задаётся вопросом, смог ли Томас сбежать на континент, несмотря на своё обещание.       — По двое в камеру, — командует один из охранников. — Если кто-то останется, ему придётся поселиться с теми, кого уже распределили.       Гвидо закрывает глаза, отказываясь наблюдать за мужчинами, когда они проходят мимо факелов у входа в камеры. Если Томас среди них, если его поместят в одну из ближайших камер, а он даже не сможет к нему прикоснуться, он этого не вынесет.       Дверь камеры отпирают, цепи приковывают к стене, дверь запирают. Процесс повторяется снова и снова.       Ключ в замке его камеры поворачивается под самый конец. Кованое железо со скрипом открывается.       — Ты, сюда, — приказывает охранник, и один из узников, шаркая, входит внутрь.       Сердце бешено колотится в груди, Гвидо открывает глаза.       Томас стоит перед ним, избитый в кровь и весь в синяках, но живой. Он борется с тем, чтобы у него на лице не отразилось узнавание, и видит, что Томас делает то же самое, придавая своему лицу нейтральное выражение, прежде чем охранник поворачивается, чтобы приковать его к стене.       Из-за длины цепи Томасу приходится сесть довольно близко, однако ему удаётся сохранить подходящее расстояние меж ними, чтобы не вызвать у охранника каких-либо подозрений. Защёлкнув кандалы на запястьях Томаса, охранник уходит, так и не обратив внимания на то, что только что произошло между двумя обитателями камеры.       Они не двигаются, молча уставившись на решётку, пока последнего заключённого не помещают в соседнюю камеру и охранники не возвращаются на свои места по ту сторону дальней двери.       В тусклом свете Гвидо не может разглядеть ничего, кроме силуэтов других узников, но ему всё равно. Единственный человек, который имеет значение, сейчас сидит рядом с ним.       Повернув голову, он обнаруживает, что Томас уже улыбается ему мягкой, тёплой улыбкой. Это самое блаженное зрелище, которое Гвидо когда-либо видел, несмотря на полосу запёкшейся крови, тянущейся по виску Томаса из глубокой раны у самой границы волос, и фиолетово-чёрный синяк, украшающий его скулу.       Должно быть, на его лице отражается беспокойство, потому что Томас протягивает свободную руку и осторожно кладет её поверх его. Чужие пальцы натыкаются на грубое холодное железо кандалов, но Томаса это не останавливает. Он нежно проводит большим пальцем по костяшкам на руке Гвидо.       — Я в порядке, — тихо говорит Томас, стараясь, чтобы их не услышали, хотя заключённые вокруг издают достаточно шума своими цепями, чтобы заглушить любой их разговор.       — Рад это слышать, — произносит Гвидо в ответ. — Хотя не знаю, стоит ли мне радоваться ещё и тому, что ты здесь.       Томас, похоже, нисколько не опечален тем фактом, что оказался тут.       — Я сказал, что мы увидимся вновь. Я человек слова.       — Знаю.       — А у тебя всё ли в?.. — начинает Томас, но Гвидо обрывает его прежде, чем он успевает закончить вопрос.       — Просто царапины, — заверяет он, радуясь, что большинство из них скрыто одеждой.       Он не хочет, чтобы Томас видел следы пыток, которым его подвергли. Так или иначе подобные отметины вскоре покроют и его тело тоже. Гвидо избавил бы Томаса от этой участи, если бы мог.       Они молчат ещё несколько мгновений, прежде чем Гвидо осмеливается спросить о Кейтсби. Томас качает головой, оглядываясь через решетку, и тихо, торопливо рассказывает о нападении на поместье Холбеч и гибели их лидера.       — Я не сразу понял, что он убит, в меня стреляли, — шепчет он, и его голос слегка надламывается на последнем слове.       Гвидо переворачивает свою руку под рукой Томаса и крепко сжимает его ладонь в своей.       — Дашь мне взглянуть? — спрашивает он, опуская взгляд на плечо Томаса в поисках раны, которая могла бы причинять ему боль.       Томас смотрит на него испытующе, словно проверяя, точно ли он хочет увидеть повреждение, затем подчиняется, поворачиваясь к Гвидо всем телом.       Протянув свободную от оков руку вперёд, он осторожно отодвигает ткань рубашки Томаса в сторону и, едва касаясь, проводит кончиком пальца по краю вздувшейся кожи. Томас вздрагивает, но не делает попытки отстраниться. Кровь вокруг раны высохла за дни пути от поместья до Лондона, и Гвидо утешает себя тем, что выстрел, должно быть, не причинил слишком большого вреда, раз Томас всё ещё жив.       — Я в порядке, — вновь уверяет его Томас, хотя в голосе у него всё ещё звенят отголоски пережитой боли.       Гвидо слегка наклоняет голову в сторону и угрюмо хмыкает, надеясь скрыть написанное у него на лице негодование, которое он попросту не в силах сдержать. Впрочем, Томас знает его слишком хорошо, чтобы не увидеть и не разгадать его истинных чувств.       — И это всё? — спрашивает Гвидо, однако тут же вновь замечает кровь на виске Томаса и придвигается ближе, чтобы провести кончиками пальцев под порезом, избегая задеть саму рану. — А здесь что?       — Всего лишь приклад от ружья, — произносит Томас обнадёживающим тоном, однако Гвидо вовсе не становится от этого легче. — И ещё есть вот это, — добавляет он, поднимая подол рубашки.       Щурясь в полутьме, Гвидо наклоняется вперёд. Ему едва удаётся разглядеть длинную неровную линию, прорезающую бок Томаса чуть выше тазовой кости.       — О мой... — шепчет он и останавливается, не смея произнести вслух ни одно нежное, любящее обращение, но всё равно подразумевая его всем своим видом.       Гвидо невыносимо думать о пытках, которые предстоят Томасу дальше, и о том, что за ними последует череда свежих ран.       — Порез не глубокий, — успокаивает его Томас. — Я его даже и не ощущаю почти.       — Зато я ощущаю, — говорит Гвидо, кладя ладонь Томасу на бок, стараясь не задеть рану.       Губы Томаса кривятся, и Гвидо чувствует пальцами, как его тело пробивает дрожь.       — Ты замёрз, — замечает он тихо, ведя рукой по чужой прохладной коже.       — На улице холодно, — объясняет Томас со спокойной, мягкой улыбкой.       — Так, сейчас... — бормочет Гвидо, поворачиваясь таким образом, чтобы прислониться спиной к холодной каменной стене и осторожно прижать Томаса к своей тёплой груди, удобно устроив его меж своих бёдер.       Если движения и причиняют Томасу боль, он ничего об этом не говорит, просто расслабляется в объятиях Гвидо и опускает голову ему на плечо.       Гвидо благодарен за царящую вокруг темноту, скрывающую их от других заключённых, однако ему трудно позабыть, где они находятся, особенно когда его взгляд цепляется за смутные тени от прутьев решётки на полу.       — Закрой глаза, — шепчет он Томасу на ухо, касаясь мочки губами. — Представь, что мы вернулись в наши комнаты и сидим у разожжённого очага.       Твёрдый камень под ними совсем не похож на тот приятный ковёр, расстеленный возле огня, но всё же вспоминать вечер, что они вместе там провели, теперь, когда Томас снова рядом с ним, гораздо легче.       — Было бы славно, если бы мы были сейчас там, — негромко отзывается Томас; он довольно, умиротворённо вздыхает, когда дрожь уходит из его тела. — Ты тоже об этом думаешь?       — Само собой, — кивает Гвидо; теперь его голос звучит не громче шелеста, поскольку мужчины вокруг них уже притихли и начинают засыпать.       Чтобы продемонстрировать, в какую именно сторону двигались его мысли, он обхватывает Томаса свободной рукой и дразняще, не без искорки веселья проводит пальцами по его животу, медленно спускаясь вниз.       Томас удивлённо ахает — сдержать резкий шумный вдох у него не получается.       — Тише, Томас, — шепчет Гвидо, мажа губами по его волосам, — ты должен вести себя тихо.       Томас кивает, уткнувшись ему в плечо. И хотя его начинает слегка потряхивать, когда рука Гвидо проникает за пояс брюк, он не издаёт ни звука.       Его хватка на твердеющей плоти Томаса слабая из-за перенесённых им пыток, но Томас, кажется, не возражает. Повернув голову, он прижимается губами к коже на шее Гвидо: едва заметный поцелуй, но почему-то от этого гораздо более чувственный.       Когда через несколько долгих минут Томас достигает финала, вместе с полузадушенным, приглушённым вздохом он хрипит имя Гвидо — и это самое близкое к молитве, что тому когда-либо доводилось слышать за пределами исповедальни.       — А ты?.. — бормочет Томас миг спустя, вновь опуская голову ему на плечо.       Он многозначительно прижимается к нему, явно намереваясь сделать что-нибудь в ответ, но Гвидо мягко качает головой. Ныне его заботит не удовольствие. Всё, чего он желает, это облегчить боль Томаса и провести их последние мгновения вместе.       — Я хочу, чтобы ты оставался там, где ты сейчас, — тихо произносит он, наклоняя голову вперёд и припадая губами к шее Томаса, чувствуя, как учащается его сердцебиение от этого жеста. — Прямо тут, — подчёркивает он, слегка царапая чужую кожу зубами.       Томас едва слышно, одобрительно гудит в ответ.       — Даже с учётом всех обстоятельств, — шепчет он, сжимая руку Гвидо в своей, — я рад, что я здесь.       — Я тоже, — соглашается Гвидо, как бы сильно его это ни ранило.       Он надеется, что Томас слышит всё то, о чём он не может сказать, но что так или иначе подразумевает.       Немного погодя Томас начинает погружаться в сон. Гвидо ощущает, как выравнивается его дыхание, однако затем оно вновь сбивается, и по телу Томаса проходит лёгкая дрожь, когда он принимается бороться с собой, чтобы не уснуть.       — Спи, — мурлычет он Томасу на ухо. — Я разбужу тебя перед рассветом.       После этих слов Томас окончательно расслабляется. Свернувшись в его объятиях, он прижимается к нему в жесте полного и безоговорочного доверия.       — Когда они явятся за нами, я буду рядом, — обещает Гвидо в наступившей тишине. — Рядом с тобой.