Теряют люди друг друга, а потом не найдут никогда

Дмитрий стоял в своем кабинете, над столом, склонившись над папкой с документами, осматривая их уже в сотый раз задумчивым и печальным взглядом. — и как ты это объяснишь? Задал он вопрос, разрезав давящую тишину вечера, однако лучше после не стало. Наоборот, Михаэль лишь сильнее обнял себя руками, сложенными на грудной клетке. Сеченов дал минимальную волю эмоциям, ударив по столу рукой, отчего его, негласно бывший помощник вздрогнул, вмиг теряя былую уверенность и дерзость, с которой он разговаривал изначально. И лишь могильно-холодные близняшки не могли ощущать напряжение между мужчинами. Академик ожидающе молчал минуты три, Штокхаузен, а вернее Йозеф Гольденцвайг, лишь молча надеялся, что немой извиняющийся взгляд поможет, как помогало когда-то в школе, когда провинившийся мальчик пытался избежать наказания за свои шалости. Однако в глубине сознания он понимал, что уже не ребенок, и провинился явно серьёзно. — Дмитрий Сергеевич. — начал он, неожиданно придав голосу строгость и решительность. — это в прошлом. Я изменился, вы это знаете. Слова Йозефа не только не произвели ожидаемого эффекта, но наоборот сделали только хуже. Ещё немного и Сеченов точно сорвётся на лжеца. — кого я только на работу принял. — тяжело выдохнув, академик таки перевёл холодный взгляд на немца. Того будто ножом пырнули, и Михаэль бы соврал, если бы сказал, что ему не было обидно от такого отношения. Он бы не сказал, что виноват, по крайней мере в том, что молчал. — значит так. Дмитрию Сергеевичу пришлось принять очень не простое для себя решение. У него были чувства, но они были к Михаэлю, к его Михаэлю, добродушному, картавому хирургу, которого смутить было проще простого для многих. Сейчас же перед ним стоял Йозеф, абсолютно чужой и незнакомый человек, фашист и предатель, к которому академик питал исключительно отвращение. Слова произносились сами собой, он уже не думал о своих эмоциях. — Гольденцвайг, ты уволен. Твоё счастье, что я не могу сообщить властям о том, кто ты есть на самом деле. Моему предприятию не нужны лишние проблемы и тем более такие, подлые, двуличные люди. Левая, вывести его. Штокхаузен почувствовал лишь прикосновение чего-то ледяного к своему плечу, после чего оказался на улице, даже не обратив внимание на уже много лет знакомую дорогу. На улице шёл мелкий моросящий дождь. Люди привыкли считать, что небо всё чувствует, плачет, когда больно, светит когда счастливо. Михаэль и сам так думал, и сейчас становилось только хуже. Небо не плакало, ему было не жаль самозванца и предателя он понимал это. Труднее всего было Дмитрию. Он только что лишился одного из лучших сотрудников, он лишился своей любви. Снова. Жена умерла, обвиненная в измене государству, по словам очевидцев её расстреляли. Лучший друг, к которому спустя много лет Сеченов начал чувствовать что-то большее, совершил самоубийство. Человек, любовь к которому он строил из осколков, соединяя их надеждами и верой, разбил всё в дребезги своей ложью. Разрушил всё то, что строились на протяжении жизни Димы. Внутри него что-то обломалось. Из своего кабинета нейрохирург вышел абсолютно другим человеком, властным, душа которого была закрыта наглухо, без возможности даже самому отпереть множество замков. Штокхаузен больше не будет прежним. Отныне он не сможет довериться, не сможет полюбить, не сможет принять себя самого не сможет быть любимым. Маска разрушилась, они стали друг другу чужими, в один момент забывая все былые чувства и эмоции. Потеряли люди друг друга, а потом не найдут никогда.