Вэй Ину наконец двадцать три
21 ноября 2023 г., 23:41
Вэй Ину семь, когда они с Лань Чжанем впервые видят друг друга. У тощего мальчишки, сидящего в кучке лохмотьев за углом обшарпанного дома, лучистая улыбка до чумазых ушей и искорки в весёлых глазах. А ещё у него покусанные собаками дрожащие от холода руки и красный сопливый нос.
Лань Чжаню тогда уже исполнилось восемь. У него на лбу почётная лента, на нём опрятная тёплая одёжка, у него в кулачке зажат погребушка-барабанчик, только-только подаренный братом. Свою тёплую шубку и игрушку он без сожалений оставляет странному счастливому — несмотря на всю бедственность собственного положения — мальчишке, прячущегося от ветра за углом бедного дома.
Вэй Ину пятнадцать, когда они встречаются вновь. У него всё такая же яркая улыбка до уже чистых ушей, у него пышная грива непослушных волос и в недрожаших руках зажато кувшину с Улыбкой Императора. У него плечи широкие и ноги крепкие, ловкие, и меч будто продолжение руки. Он хохочет задорно, отбивая обрушивающиеся на него атаки.
Лань Чжаню шестнадцать, когда посреди ночного дозора он обнаруживает на стене гнусного нарушителя правил с вином наперевес и с содроганием и трудом узнаёт в шебутном первом ученике ордена Цзян того улыбчивого сопливого мальчишку, которому когда-то оставил погремушку-барабанчик. Мальчишка врывается в его жизнь с запахом ранней осенней ночи, со светом яркой луны, далёким шелестом водопадов и плеском вина в кувшинах. Мальчишка врывается — и просто селится в его сердце, очаровав раз и навсегда.
Вэй Ину совсем недавно исполнилось шестнадцать, когда его с позором — или почётом? — выпроваживают из Облачных Глубин за драку с Цзинь Цзысюанем. Усянь смеётся-заливается, покидая опостылевшие пропитанные вековым покоем, который так легко оказалось нарушить и разбить вдребезги, равнодушные к мирское суете горные пики. Он широко улыбается брату, а сам тоскует лишь о том, что так и не сумел по-человечески попрощаться с Лань Чжанем.
Лань Чжаню через несколько полных лун исполнится семнадцать, когда он стоит на стене — там же, где и в ту роковую ночь приезда приглашённых учеников — и с странной щемящей тоской в сердце провожает покачивающийся лохматый хвост с затерявшейся среди прядей алой лентой. Ему кажется, будто вместе с бесстыдником из его родного дома уходит вся радость, весь смысл, а вместе с ними — и его собственное глупое влюблённое сердце.
Вэй Ину семнадцать, когда его вместе с братом отправляют на «перевоспитание» в орден Цишань Вэнь. У него в руках зачарованная на долгое хранение и огромную вместительность корзинка с едой, заботливо собранная любимой сестрой, и стоящий плечом к плечу недовольно сопящий Цзян Чэн, гнев которого пульсирует бешеной ци и распространяется вокруг энергетическим ореолом. Вэй Ин тоже злится, но намного больше собственного бедственного положения его заботит кое-кто другой.
Лань Чжаню восемнадцать, когда его, второго молодого господина великого ордена, почти за шкирку, как ничтожного котёнка, тащат в ненавистный орден, уничтоживший его дом. У Лань Чжаня пальцы кровоточат, истерзанные струнами, и запястье ноет, устав держать меч, а про сломанную ногу и говорить нечего — волочится следом, будто ошмёток одежд. Лань Чжаню восемнадцать, когда он узнаёт, что такое жгучая уксусной кислотой ревность, когда он впервые без спроса берёт чужую вещь, странно ловко пряча в рукав вышитый нежными девичьими руками мешочек с остатками трав, когда он остаётся вместе с сводящим с ума Вэй Ином в пещере один на один — черепаха не в счёт, потому что кому она вообще нужна? — и впервые задумывается о том, что этому шебутному человеку, такому вроде бы вовсе не серьёзному, даже не знающему, что такое эта самая серьёзность, он готов без раздумий доверить свою жизнь. Впервые он чувствует жажду страстных объятий, которых никогда не знал и долго ещё не узнает, впервые жалеет, что его бесстыдства не хватит на то, чтобы отбросить все запреты и здесь же, сию минуту слиться с Вэй Ином в единое целое.
Вэй Ину семнадцать, когда от его дома остаётся лишь пепелище и гора трупов, когда по его же собственной воле ему вырезают Золотое ядро и пересаживают его Цзян Чэну. Вэй Ину семнадцать, когда он говорит, что желает смерти, ведь она даст ему отомстить мерзким убийцам, и когда его, будто уже готовый и обречённый лишь на гниение труп, сбрасывают на могильный курган, туда, где уже много таких — разложившихся, костьми полёгших на проклятой земле тел. И свой восемнадцатый день рождения он отмечает в компании сводящей с ума тёмной энергии и норовяших сожрать несчастного измученного парня мертвецов, отбиваясь от них и в голос скуля да крича от жуткой боли, преследующей любое движение — ему проще сказать, какие кости целы, чем перечислить переломанные.
Лань Чжаню восемнадцать, когда его, сидевшего в родной библиотеке, застаёт весть об уничтожении Пристани Лотоса. Он роняет кисть, впервые в жизни портя собственную рукопись, и готовится вскочить, бежать, искать того, кто мог бы выжить, но сломанная, ещё не до конца сросшаяся нога откликается жгучей болью, и ему приходится сесть обратно. Дядя сообщает ему, что Вэни ищут молодых господ Цзян и первого ученика, но Лань Чжань знает: если ничего непредвиденного не случится, их не найдут, Вэй Ин не позволит. Что-то, видимо, всё же случается, потому что через несколько месяцев в Облачные Глубины приходят двое, с головы до ног закутанные в тряпьё. Одним из них оказывается его собственный брат, а вторым — измученный, до дрожи рук обеспокоенный Цзян Ваньинь, спрятавший сестру в ордене Цзинь и не видевший брата — после расставания в Илине и обещания встретиться в чайной лавке — уже много недель.
Вэй Усяню восемнадцать, когда, поигрывая в тонких ноющих, едва успевших срастись пальцах чёрной, как ночь, флейтой, он равнодушно наблюдает за жуткими смертями сначала простых Вэней, а потом и их второго молодого господина. Ему не то чтобы очень нравится новая роль тёмного властелина, убивающего врагов направо и налево, но других выходов нет и во имя мести и призрачной справедливости он готов терпеть. У него глаза — всё равно что затуманенное, порабощённое бездонным омутом озеро Билин, могучие тучи, собирающиеся складками в преддверии ливня, тёмная горная порода, проглядывающая под кристальной чистотой ручья. Прекрасный, чарующий своей силой.
Лань Ванцзи стоит на пороге своего девятнадцатилетия, когда его первая и единственная любовь вновь оказывается в поле его зрения. Теперь-то в этом спокойном, уверенном в своих силах, передвигающемся странными плавно-медлительными движениями и сверкающем злой ухмылкой молодом человеке действительно очень сложно узнать того сопливого мальчишку, что давным-давно, больше десяти лет назад, с улыбкой принял от него погремушку-барабанчик. От Вэй Ина пахнет кровью и смертью, в его ауре плещется лютая приправленная злобой боль. Но обнять его, такого странно чуждого, но по-прежнему родного, хочется так же, как тогда, в пещере с черепахой. Лань Ванцзи почти девятнадцать, когда он почти готов возненавидеть собственное имя — то, как холодно и равнодушно колючее «Лань Ванцзи» срывается с потресканных губ Вэй Ина, до жути пугает, а фраза про то, что его считают посторонним человеком, проходится ржавым ножом по сердцу, и ему приходится отступить, надеясь, что в будущем будет шанс всё исправить, вернуть доверие и хотя бы дружбу.
Вэй Усяню девятнадцать, когда впервые появляется необходимость опробовать новый артефакт в действии. Тигриная Печать Преисподней гудит и бушует, подавляя своей мощью, а тёмная энергия вокруг клокочет, будто безумный жестокий океан, и он сам не может понять, как потом усмиряет всё это, увидев смерть Вэнь Жоханя, и падает без чувств, всё же этим безумием обессиленный.
Лань Ванцзи двадцать, когда его любовь впервые в жизни падает ему в руки, потерявшись в забвении, когда он со страхом смотрит на кромешный ужас, устроенный изобретением Вэй Ина, и пытается хотя бы немного предугадать, чем эта обманная да ложная мощь грозит Вэй Ину. Не получается — презрения всего мира к тому, кто на блюдечке преподнёс им победу в безнадёжной войне, он точно не ожидал. А Вэй Ин, судя по всему, вовсе не удивляется, когда утром, очнувшись через несколько дней беспробудного целительного сна, узнаёт, что за это время успел стать ненавидимым отступником, жутким и опасным своим безумием Старейшиной Илина. Не удивляется — вздыхает только горько и тут же принимается прикладывать усилия, чтобы спровадить Лань Ванцзи от себя подальше, будто он не герой войны, а прокажённый какой-то. Лань Ванцзи ничего не остаётся, кроме как временно подчиниться, потому что вызывать у своей родственной души бешенство и ненависть к себе он не желает.
Вэй Усяню почти двадцать один, когда во время облавы на горе Байфэн неизвестная заклинательница с не по-женски сильными руками прижимает его, растерянного, слегка испуганного и ничего не видящего, к крепкому стволу могучего дерева и впивается губами в его губы. Он мало что понимает, но ему слишком приятно, чтобы акцентировать на этом внимание, и он отвечает, наслаждаясь этим безумием до тех пор, пока девица вдруг не отпускает его руки и, прикусив напоследок его нижнюю губу, исчезает. После этого он срывает с глаз повязку, хлопает ресницами, пытаясь вернуть себе способность видеть, утерянную от слишком резко напоминавшего о себе солнца, и медленно сползает по дереву вниз, потому что колени дрожат и подгибаются, а сердце заходится в бешеном неспокойном ритме, будто хочет выпрыгнуть из груди. Его впервые в жизни поцеловали, и сколько бы он ни говорил о своём опыте в этом деле, он никак не ожидал, что это будет настолько приятно.
Лань Ванцзи двадцать один, когда он впервые срывается, не в силах выносить чужое очарование, впервые касается кого-то столь бесстыдно, впервые… кого-то целует. Губы у Вэй Ина припухлые, покрытые тонкой корочкой — ветер не щадит, да и сам тёмный заклинатель часто их кусает до крови. До дрожи, до красных следов сжав его нездорово тонкие запястья одной своей ладонью, Лань Ванцзи касается этих губ и на миг замирает, не в силах поверить, что он настолько сошёл от этого человека с ума. Но вот она, реальность — Вэй Ин перед ним, прижат им к дереву, он подрагивает и тихо-тихо поскуливает в поцелуй, наслаждаясь каждым мгновением. Вдруг в голову приходит неприятная мысль — а сколько девиц слышали эти тихие нежные звуки? Сколько их, которым прежде него удалось сорвать с этих губ сокровенную ласку? И как он вообще посмел коснуться Вэй Ина так? Какое он имеет право? Захлёбываясь уксусом и ненавистью к себе, Лань Ванцзи вихрем уносится прочь, оставив Вэй Ина самого разбираться с собственными чувствами и ощущениями, и в порыве неудержимой, вырвавшейся на волю, много лет томившейся в клетке сдержанности ярости рушит мечом деревья. Как он посмел?!
Вэй Усяню двадцать один, когда он без страха противостоит сразу всем заклинателям, пытаясь выведать у напыщенного Цзинь Цзысюня, куда он о правил остатки Вэней, а потом позволяет ходячему трупу самому мстить за свою гибель.
Лань Ванцзи двадцать два, когда он до боли сжимает зубы и губы, не имея сил оторвать взгляд от вот такого Вэй Ина — властного, опасного, решительного, прекрасно знающего, что ему нужно и от кого.
Вэй Усяню двадцать один, когда он клянётся вернуть сознание тому, кто как никогда близок к бытию лютым мертвецом, когда у него это наконец получается и когда он вдруг становится кем-то вроде отца для одного замечательного мальчугана и главой весьма дружного семейства, пусть и неродного ему самому по крови. Нет, конечно, он не перестаёт от этого бояться гнева Вэнь Цин, которую с таким де успехом можно назвать главной, и её игл, но всё же остальные-то его уважают.
Лань Ванцзи двадцать два, когда он приходит в Илин и врёт всем, даже себе, что явился на ночную охоту. В глубине души он знает — нет, о ней он даже не думал, когда покидал резиденцию родного клана, в мыслях был лишь улыбчивый юноша с алой лентой волосах и серьёзный молодой мужчина, добивающийся своего любой ценой и защищающий тех, кто в этом нуждается, мужчина, который из этого юноши вырос.
Вэй Усяню двадцать два, когда по вине потерянного им контроля погибает муж его любимой сестры, когда Цзини уничтожают всех оставшихся Вэней, взятых им под крыло, когда сама Яньли умирает, пронзённая приготовленным для него самого мечом, когда в целом мире больше нет никого, кому он был бы нужен, кто скорбел бы по нему. И зачем ему жить? В чём смысл, если каждый день его существования может принести страдания оставшимся в живых нескольким дорогим ему людям? Вэй Усяню двадцать два, когда он видит для себя лишь один единственно верный путь — смерть. Вэй Усяню двадцать два, когда мертвецы, разъярённые и сошедшие с ума от огромного количества высвободившейся из сломанной Тигриной Печати тёмной энергии и его противоречивых приказов, накидываются на своего хозяина и рвут измученное тело в клочья.
Лань Ванцзи двадцать три, когда его единственная любовь исчезает среди груды мёртвых тел, погубленная чужими лицемерием и жаждой власти. Он кричит, разрывая предрассветный полумрак своим напоённым скорбью и страданием голосом, кричит так, как не кричал никогда — и не думал, что будет кричать. Боль растекается по венам вместе с кровью, обволакивает тёмным коконом золотое ядро, и пусть никто никогда этого не узнает, но в этот момент Лань Ванцзи едва не срывается в искажение ци. И, переполненный собственной взбунтовавшейся могучей энергией, он противостоит тридцати трём старейшинам собственного ордена. Пелена спадает с разума лишь тогда, когда он приходит в себя, прикованный обездвиживающим заклятием к собственной постели, но тут же готовится провалиться в забытье вновь — до костей располосованная спина вторит болью страданию, клокочущему в душе. Сил хватает лишь на то, чтобы, когда приходит брат, вымолить у него день отсрочки от заточения. За день можно сделать много, но Лань Ванцзи обессилен и измучен, его хватает лишь на то, чтобы каким-то чудом долететь до проклятой Луаньцзан, найти спрятанного в дупле мальчишку и на последнем издыхании вернуться в родной, но ставший вмиг чужим орден.
Ханьгуан-цзюню двадцать шесть, когда он впервые за три года покидает пределы ледяной пещеры, где отбывал наказание. Вокруг цветёт весна, радостно поют пробудившиеся от зимнего сна водопады, и молодая трава стелется по краям белокаменных дорожек. Оставив без внимания просьбу — требование — старейшин явиться на поклон, он идёт в детские павильоны, берёт того, кого нарёк сыном, в охапку и отправляется на кроличью поляну. Нет, разумеется, к старейшинам он в итоге всё же попадает — увы, — но уже после целого дня, проведённого в успокаивающей компании маленького весёлого А-Юаня и толпы кроликов, потому что не случись их, Лань Ванцзи, вероятно, был бы обречён на повторное избиение дисциплинарным кнутом. А так… Лишь бросает колкие слова неподчинения в лица старших да хмурит брови — для него почти жест неудержимой ярости. Тем ничего не остаётся, кроме как смириться с вышедшим из-под контроля молодым господином, прежде беспрекословно послушном.
Вэй Усяню по-прежнему двадцать два.
Ханьгуан-цзюню двадцать семь, двадцать восемь, тридцать, тридцать пять… Вокруг друг за другом, будто мухи, а не великие заклинатели, мрут глава Не, глава Цзинь, множество его непризнанных бастардов, несчастный не успевший научиться прямо ходить сын Цзинь Гуанъяо, несколько мелких кланов, которые чем-то там досадили верховному заклинателю, какие-то ордена присоединяются к другим, объединяются, Цзян Ваньинь бесится и сыплет всюду фиолетовыми искрами своего магического кнута, подрастающий Цзинь Лин всё выше задирает нос… Лань Ванцзи плевать. Лишь взрослеющий Лань Юань, Лань Сычжуй, да по-прежнему внимательный и порой чрезмерно заботливый старший брат находят отклик в его очерствевшем ко всему миру сердце. Лишь они… да странно гнущий губы при редких случайных встречах Не Хуайсан, что в глаза с каким-то ожиданием заглядывает и непонятный пасы руками выделывает. Все зовут нового главу ордена Не Незнайкой, почти ничтожеством, и кто Лань Ванцзи такой, чтобы противиться правилам чужой игры? Если никто кроме него не видит ненависти, с которой молодой господин Не смотрит на верховного заклинателя, не замечает в кажущихся неловкими жестах скрытой уверенной резкости, а в движении рук — намёков на письмена заклятий, так почему Лань Ванцзи должен обращать на всё это чьё-то ещё внимание? Ему самому хватает лишь долгого молчаливого взгляда глаза в глаза и пары кратких, скупых фраз, чтобы обо всём с Не Хуайсаном договориться и прийти к взаимопониманию.
Вэй Усяню по-прежнему двадцать два.
Лань Чжаню тридцать шесть, когда в деревне Мо объявляется чёртова демоническая рука, а потом на горе Дафань странный парнишка играет сочинённую вторым молодым господином Лань для давно мёртвого человека мелодию. У деревенского дурачка в глазах знакомые искорки пляшут, и улыбка совсем не похожая на цзиневскую — задорная, родная она, без гнильцы, шалая да шебутная, и родинка едва заметная под нижней губой — что, если не привет из далёкого прошлого? У несчастного полоумного пальцы ловкие, убогую флейточку уверенно держащие, и осанка у него неподходящая — расправленные плечи, прямая спина, поднятое навстречу неприятностям и врагам лицо… Такие люди, каким описывали Мо Сюаньюя слухи, подобным образом себя не ведут. Лань Чжаню тридцать шесть, когда он приподнимает уголок губ в улыбке и с внутренним трепетом осторожно перехватывает чужое запястье, мягко прерывая игру, заглушая стон флейты — жалкое подобие великолепной чарующей Чэньцин.
Вэй Ину, как и пожертвовавшему тело Мо Сюаньюю, двадцать два, когда он приходит в себя в ослином стойле и обнаруживает, что вновь жив — спустя долгие тринадцать лет. Все попытки избежать старых знакомых и нежелательных встреч идут прахом — почему-то удача поворачивается к нему спиной, и заклинатели, в прошлой жизни казавшиеся ему близкими людьми, один за другим появляются рядом, находят его. А тот, кто когда-то был единственной родной душой, уверенно цапает за руку и тянет да собой — в горы, в Облачные Глубины, к покою и великим водопадам. Вэй Ину почти неохота сопротивляться.
Лань Чжаню тридцать семь, когда, пережив множество приключений, он наконец преклоняет колени перед предками вместе с тем, кого так долго ждал. На нём нет свадебных алых одежд, и любящие родственники не наблюдают за ними, смахивая со щёк слезы. В тихом шелесте опадающего с палочек благовоний пепла слышится ласковый шёпот матери, чьё имя серебром отливает на деревянной памятной табличке, и Лань Чжань уверен: будь она рядом, сыном звала бы и его избранника, обнимала бы его так же ласково и любяще.
Вэй Ину в этот день наконец исполняется двадцать три. У него по запястью змеится почётная лента, одежды запахнуты по всем правилам и волосы собраны непривычно тщательно: «Лань Чжань, как я могу представить пред твоими родителями в неподобающем виде? Пусть хоть кто-то из твоих родных запомнит меня собранным и серьёзным, раз дядюшка и старейшины плюются ядом, едва обо мне услышав и сразу припоминая все грешки!» Вэй Ин, совершив все положенные церемонии, вмиг теряет покой, хохочет звонко и пальцами тянет уголки губ мужа — мужа! — в стороны: «Улыбнись же, улыбнись, возлюбленный супруг!» И кто Лань Чжань такой, чтобы противостоять этому очарованию? Где ему, слабому и влюблённому по самые уши, найти сил, чтобы не восхищаться ежесекундно своим супругом?
Двадцать четвёртый день рождения Вэй Ина они встречают объятиями и поцелуями, и целый мир, кажется, забывает об их существовании, позволяя купаться в счастье и любовной безмятежности.
