Исповедь писателя

Он оправдывал свое существование, а ведь в этом и заключается смысл жизни, ибо жизнь только тогда достигает высшего напряжения, когда в полной мере осуществляет свое назначение.

Джек Лондон "Белый Клык"

Ему шесть лет. И он на сцене.

Сотни взглядов в первые секунды был не заметны из-за слепивших глаза прожекторов. Мальчишка зажмурился на пару секунд, даже позабыв что должен был делать. Лёгкая растерянность смешалась со страхом, но ненадолго. Надолго нельзя, потому что тогда все будут очень сильно злиться, и это, пожалуй, не было лучшим исходом. Найдя глазами мать, ребенок лет шести или семи, с живыми серыми глазами, побежал через всю сцену к ней, с радостью попадая в теплые объятия, такие родные. Театр он на самом деле любил, так сильно, как, наверное, с первого раза и не скажешь – в театре мама смеялась. Смеялась глупо, наигранно, никак не была похожа на саму себя, но это было лучше печальной улыбки, с каждым днем угасающей все больше и больше. Когда они переехали в этот город еще был только август. Проблем с этим особенно не было, потому что красота, мелодичный голос и природная грация Элизабет так очаровали режиссера, что он оплатил все расходы, связанные с переездом актрисы в Ричмонд. Самой По это было не под силу, ибо частые болезни и заботы о двух детях, с которыми она осталась после смерти или исчезновения мужа, стеснили ее в средствах. Люди вокруг что-то продолжали говорить, но их голоса казались далекими, непонятными, мальчишка только продолжал прижиматься к матери, обняв её так крепко, как только мог, пока его не увели со сцены, пока спектакль не закончился, и голоса не стали явнее, а актеры не начали поздравлять Элизабет, в полушутливом тоне говоря, что её сын прекрасный артист и рождён для театра. Таков был дебют Эдгара По на сцене.

***

Генри уехал. С этой мысли началось утро и это, казалось, уже ничего хорошего не сулило. Конечно, ещё пару дней назад, но это ничего не меняет, без старшего брата было скучно. Эдгар зажмурился, закрывая ладошками глаза от ярких солнечных лучей, пробирающихся сквозь окна, и вздрогнул, услышав резкий крик из одной из соседних комнат, а через несколько секунд почувствовав, как сестра, напуганная громкими звуками, потянула его за рукав. Хотя, кажется, пугаться было уже нечего, потому что крики стали обыденностью каждого дня, как раз примерно с тех пор, как появилась маленькая Розали, но девочка все равно каждый раз тянулась к старшему брату, ища защиты. Словно ее мог дать шестилетний ребенок, сам испуганный, испытывающий легкую, еще даже неосознанную неприязнь к сестре, детскую обиду на то, что мама и папа теперь только ссорятся, а глупыми, улыбающимися лицами, хотя такими неискренними, их можно увидеть только в театре. По полу были рассыпаны листы бумаги. Половина из них были исписаны кривым детским почерком, тогда как на другой половине виднелись яркие рисунки Розали. И ещё где-то среди них затерялись более аккуратные письма Генри, который сам был едва старше Эдгара. Мальчишка встревоженно обнял сестру, пробегая взглядом по белым листам, но крики вскоре прекратились. Вслед за этим послышался хлопок двери и быстрые шаги, мягкие, тихие, значит - мамины. Элизабет слегка дрожащими руками повернула ручку двери, проходя в комнату, и попыталась улыбнуться детям –Вы уже проснулись? –Мама!.. – Розали сразу отстала от брата, потянувшись к матери, и та обняла девочку, сев на край кровати –Мам, где папа? – Эдгар потянул Элизабет за рукав, но та только покачала головой в ответ –Он ушёл. Мы скоро уедем, уедем... и все будет хорошо, видите? Нет, они прекрасно понимали, что ничего не будет. Словно чувствуя, как потом пальцы будут сжимать часы на цепочке, смотря на сгорающую в камине книгу, как мама последний раз улыбнётся, и взгляд Генри будет таким печальным, будто он знает обо всём, что произошло на самом деле. А потом плачущую Розали заберёт неизвестный человек, а Эдгара, едва ли не впервые почувствовавшего страх, женщина, у которой они с матерью бывали в гостях, которая назвала себя Фрэнсис Аллан.