Injuria

             Не спокойно было на душе у Иркутска, когда скакуна Енисейского забирал. Чуяло сердце его, что не добром всё это дело кончится, что не нужно было Руслана одного оставлять, а проводить до города, как и следовало бы. Но желание домой вернуться поскорее, семью свою любимую увидеть всё же сильнее было.       Долго Ангарский грыз себя мыслями беспокойными, и только на середине пути стало совсем уж невыносимо. Натянул он поводья, развернул коня и обратно помчался на то место, где с другом своим распрощался.       Нещадно по лицу бил порывистый ветер, несколько раз капюшон меховой с головы срывая и пряди длинные, выбившиеся из хвоста низкого, спутывая. Но не преклонен был Дугар, упрямо вперёд к цели своей двигаясь, как бы стихия буйная его обратно домой развернуть не пыталась.       Прискакав, ожидаемо, и не увидев никого на опушке заснеженной, решил по дорожке, протоптанной Красноярском, пойти. Долго шёл, пока пару других следов лошадиных на снегу не заметил, как раз там, где Русланов путь прерывался. Сердце его чаще от тревоги забилось, быстрее скакуна чужого подбивать идти стал.       Пройдя ещё несколько метров, остановился у развилки, снова смотря озадаченно на отметины на снегу оставленные. Здесь почему-то следы человеческие от других отделялись, уходя за кустарник раскидистый. Колебался Ангарский, каким путём ему дальше идти следует, и всё же двинулся туда, куда чувство ему шестое подсказывало.       Немой крик в его горле застрял, когда, из-за густых веток размашистых, увидел он поляну багряным цветом залитую, посреди которой тело Красноярска растерзанное лежало. С ужасом обвёл Ангарский картину чудовищную, пред взором его представшую, еле плач сдерживая наружу пробивающийся. Не смог сдержать. Завыл зверем раненым, рот рукой трясущейся прикрывая.

Опоздал.

      Вся земля бывалым медвежьим присутствием утоптана, едким металлическим запахом крови Енисейского пропитана.       Чужой тулуп возле кустарника ягодного, снегом грязным припорошённый, мятой кучей лежал безнадёжно испорченный; кинжал, когда-то им самим Руслану подаренный, в багряной жидкости испачканный, валялся рядом с рукою окоченевшей, медведем-шатуном отгрызанной.       Ошмётки тела окровавленные, другие конечности разодранные по поляне зверем диким раскиданы. Рдяными каплями земля снежная, словно яркими бусинами, когда-то очень полюбившейся Красноярском, клюквы устлана.       Коня оставив, на ногах еле гнущихся, подбежал Иркутск к голове оторванной, рухнул на снег, чужой кровью пропитанный; дрожащими руками поднял то, что от Енисейского осталось, к себе, словно нечто дорогое, прижимая. Зарылся в липкие волосы алые, громко, с надрывом плача, слёзы роняя на лицо родное, недавно от мороза румяное, сейчас же посеревшее, бледное, застывшее в диком испуге. Убрал пряди длинные, открывая вид на дорожки засохшие, солёные; в пустые, безжизненные глаза заглядывая, в которых мольба о помощи читалась явная. Провёл ладонью, веки чужие вниз опуская, пряча очи снулые от мира живого. Не выдержал, наклонился, целуя губы холодные, мёртвые, прямо в них тихо шепча извинения уже никому не нужные. — Никуда не уйду больше. Слышишь? Вернись ко мне только, пожалуйста…       А ветер завывал громко, грозно верхушки деревьев раскачивая, унося сожаления и слёзы горькие, лишь пасмурные тучи нагоняя пуще прежнего.

***

      Тем временем по возвращению домой купцов, сбежавших, ребёнка бросивших на растерзание зверю дикому, уж беда поджидала: на краю Красноярска вместе со смертью воплощения своего, обвалилось домов несколько, случайно иль нет — лишь одному Богу известно, унося с собой жизни жён и детей любимых, к которым так отчаянно мужики те вернуться спешили.