Ведьмин час

Чаще всего он приходит глубокой ночью — к тому моменту, когда у них уже и караул по несколько раз успел смениться и даже тревожный сон, наполненный событиями прошедшего дня, можно было увидеть. Когда пузатая и непривычно большая луна вот-вот пойдёт на убыль, россыпь звёзд светит слишком ярко, а холод смолкших прерий становится нестерпимым. Или когда в городе уже давным-давно потухли последние огни и даже самые упорные пьянчуги покинули любимый салун, а в наступившей тишине, едва уловимо, слышно стрекотание кузнечиков. Джейн ненавидит такие ночи. После них, утром, не становится лучше и всё, что ей остаётся — скрутившись в позу зародыша, уткнуться лбом в колени и, кусая себя за пальцы, шептать проклятья. Ненавидит каждую из них с такой силой и яростью, что хватило бы, чтобы обратить реки вспять и вывернуть горы наизнанку. Джейн надеется, что больше это никогда не повторится, что в следующий раз всё будет иначе, что она сможет навредить ему по-настоящему или хотя бы располосовать его мерзкое лицо, но этого не происходит. Каждый раз она отвечает ему “да”. Иногда, в особо неудачные дни, ей кажется, что она совершенно разучилась врать самой себе, в хорошие же дни она предпочитает думать, что просто немного запуталась и скоро станет лучше. Всё станет на свои места. Скоро всё закончится. Самообман. Уолтер на полторы головы выше неё, он куда шире в плечах — порой кажется, что он может заслонить собой даже солнце. Когда он нависает сверху, вдавливая её в постель, медленно, растягивая удовольствие и заставляя томиться, целует, а тяжесть его тела будоражит и обжигает сильнее любого алкоголя, мир Джейн плывёт. Когда он прижимается к ней, вжимая Джейн в свою грудь, так что она чувствует, как бьётся его сердце, когда он обнимает её огромными, непростительно горячими руками, что подобны самому мягкому одеялу, ей хочется никогда больше не просыпаться. У таких как он нет сердца и не должно быть тёплых рук, что одаривают нежностью и удовольствием. Таким как он лучше и вовсе не иметь рук, а быть глубоко под землёй. Или на дне, запутавшимися в иле, или подчистую обглоданными стервятниками. Любой из этих вариантов устроил бы Джейн. Наученная горьким опытом, она знает, что в сладкой неге, в которой полусонный рассудок хочет раствориться, нет ничего хорошего. И эти насквозь пропитанные ложью нежные объятия, что убаюкивают и ласкают одновременно, страшнее всего на свете. Джейн всё это знает, она повторяла это себе несчётное количество раз, но телу всё равно, оно не слушается. Сонная, не до конца осознающая, что происходит, она тихонько стонет от удовольствия, рефлекторно хватаясь за мягкую импровизированную подушку. В такие моменты она по-настоящему чувствует себя счастливой, а все тревоги и печали, поджав хвосты, забиваются куда-то так далеко и глубоко, что уже становится неважно. В эти короткие минуты между сном и явью, окутанная теплом чужого тела, она по-настоящему ничего не боится и ни о чём не волнуется. Она уверена, что Уолтер точно использует какую-то магию. Она очень боится, что это может быть не так. Джейн не хочет знать ответ на этот так и не заданный вопрос. Уолтер дарит ей мгновения счастья, позволяя забыться и отпустить все печали, что разрывают и съедают её изо дня в день. Он прижимается губами к её макушке, дышит с ней в унисон, а их пальцы переплетаются. Шепчет всякий вздор, от которого хочется вырвать ему язык, но вместо этого Джейн проклинает его в ответ и подаётся вперёд, отвечает на его прикосновения. Почему самое страшное и жестокое существо в её жизни, самый беспощадный монстр из всех, что только можно вообразить, тот, кто втоптал в грязь и раздавил всё, что ей было дорого, так нежен с ней? Почему в его глазах, пока она резко опускается на его бёдра, выбивая из него стоны и хрипы, Джейн видит что-то глубокое, необъятное? Почему, если подумать об этом, всё внутри отзывается тянущей болью у неё в груди? Джейн каждый раз пытается сломать ему руку, впиться в шею, лишь бы перегрызть её, нащупать под головой намеренно оставленный нож, чтобы проткнуть то место, где у этой твари должно быть сердце. Ей это даже позволяют, но ни одна из её попыток так и не принесла плодов. Он как был неосязаемой иллюзией, что никогда не позволит себя схватить, но продолжает становиться с ней единым, так и остаётся. Меняется лишь поза, в которой он её берёт, и время, через которое она соглашается ему отдаться. Потом, когда ночь — единственный свидетель её позорного поражения, — гонимая предрассветными лучами солнца, скроется за горизонтом, Джейн будет ненавидеть себя за эти мгновения, даже больше, чем Уолтера. Будет мокрой тряпицей тереть до красноты лицо и шею, лишь бы избавиться от оставленных им меток, но толку от этого никакого — каждое его прикосновение выжигает на ней следы изнутри. Их не отмыть водой, не замазать краской, не скрыть под одеждой. Его запах окутает её на долгие дни, словно и не выпускал Уолтер её из своих объятий, и даже самые сильные ветра прерий не смогут унести его прочь. Иногда, пока она ещё не осознаёт, что происходит, Джейн переворачивается на другой бок, утыкается носом в приятно, чем-то неизвестным, пахнущую грудь и закидывает на Уолтера ногу или случайно просовывает колено между его бёдер. Бесстыдно и непозволительно, ведомая какими-то странными, до сих пор непонятными ей желаниями, она трётся об него. Разгорячённая и податливая ото сна, путающая морок и реальность, она тихонько, практически жалобно, стонет. Наблюдать за ней, чересчур мягкой и нежной, совершенно не такой как в жизни, держать её в своих объятиях и ловить её тихие вздохи Уолтеру нравится так же сильно, как и собирать предсмертные крики своих жертв, пока он вырывает им сердца. Ну, или медленно дробит череп, сжимая его в своих руках. Он сам ей об этом говорил, пока его губы и пальцы доводили Джейн до исступления. Тихим шёпотом, едва касаясь её уха и проникая ладонями под одежду, он обещает, что никогда её не покинет, и вместо проклятий и бранных слов Джейн закусывает губу, лишь бы не застонать, пока Уолтер ласкает её меж ног. Его слова пугают до вставших на затылке волосков и тяжёлого напряжения, что скручивается тугими канатами внизу живота. Джейн надеется, что ничего не попутала. Её тело предаёт её слишком часто. Она бьёт Уолтера, пытается оттолкнуть, скинуть с себя, крича, чтобы он убирался, а потом притягивает к себе, чтобы выцарапать глаза, ударить побольнее, проткнуть, но каждый раз хватает лишь воздух. Она выплёвывает ему в лицо проклятия — ведь это единственное, что ей остаётся, а Уолтер наваливается на неё сверху, по-хозяйски устраиваясь между разведённых ног. И ей по-детски обидно и по-взрослому горестно от собственного бессилия: он может к ней прикасаться, заставлять чувствовать, а для неё он как был бесплотным духом, так и остаётся. Сколько бы ночей они не разделили меж собой, как бы она его не провоцировала, он всегда оставался для неё бесплотной тварью, ни на миг не теряющей концентрации. Джей молится всем известным ей богам, демонам и духам, но они глухи к её увещеваниям и Уолтер ни разу не забыл об осторожности. Уолтер смотрит хищно и многообещающе, бесстыдно рассказывая ей, насколько же она им желанна, какой у неё дурманяще-сладкий вкус кожи и что именно и как он сейчас с ней сделает. Джейн хочется вырвать ему язык, а самой оглохнуть, лишь бы не слышать весь тот мерзкий вздор, что он болтает. Есть вещи, в которых Джейн никогда себе не признается, а Уолтеру тем более. Но ему и не нужны её признания. Он целует её так, что звёзды на небе гаснут и загораются под закрытыми веками вновь. Целует так, что Джейн перестаёт различать, где небо, а где земля, перестаёт понимать, кто она и где, и единственное, что ей хочется — чтобы он никогда не останавливался. Чтобы его язык продолжал переплетаться с её, чтобы он щекотал нёбо и ласкал с ещё большим напором. Джейн надеется, что это никогда больше не повторится и в следующий раз она скажет ему твёрдое “нет”. Что в следующий раз у неё точно получится прирезать этого монстра. Джен зарывается пальцами ему в волосы, чувствует, как мягкие пряди скользят, чувствует тепло его тела, но стоит только попытаться сжать руку — и всё тут же пропадает. Рассыпается бесконечностью тщетных попыток. Джейн гладит его по спине, ощущая, как при каждом толчке мышцы перекатываются, напрягаются, но стоит только схватить его за плечи и впиться ногтями в кожу — и всё тут же пропадает. Она пытается сжать бёдра в наивной надежде, что хотя бы в этот раз у неё получится его задушить или свернуть ему шею, но ничего не происходит. Уолтер крепко держит её за бёдра, не позволяя их сомкнуть, пока его язык скользит вдоль всей промежности, вытворяя с ней нечто невообразимое. Бесстыдные, хлюпающие звуки и его постанывания раздражают, но они слишком быстро тонут в её громких стонах. Уолтер проникает внутрь неё то языком, то пальцами, вылизывает и посасывает, заставляя Джейн трястись всем телом и выгибаться словно в припадке. Его руки повсюду — они одновременно и на бёдрах, и на животе и не прекращая ласкают её грудь. Он чередует неспешные поцелуи и мягкие поглаживания с грубыми укусами и звонкими шлепками, вынуждая её кричать и ругаться на него. Нависая сверху, Уолтер не позволяет ей отвернуться и вынуждает смотреть ему в глаза — в такие моменты они всегда из ярко-серых становятся багряными. Джейн не может не смотреть. Он давит большим пальцем на губы, требуя взять его в рот, и Джейн послушно выполняет эту странную прихоть — обхватывает его губами, скользит по нему языком, едва прикусывает. Сожми она зубы чуть сильнее, и они просто стукнутся друг о друга — сколько не пытайся, всё одно и толку никакого. Он сжимает её шею, давя и поглаживая, чтобы она задыхалась и одновременно с этим получала удовольствие. Джейн искренне интересно, почему он до сих пор её не сломал? Или правильнее спросить, когда он всё-таки её сломает? Может быть, она успеет убить его раньше? — Не мечтайте о невозможном, моя дорогая мисс Хантер, — Уолтер целует её в висок, отвлекая своей болтовнёй и делая первый толчок. Он плавно входит в неё на всю длину, так что их бёдра соприкасаются, заставляя всё её тело сжиматься от удовольствия и долгожданного чувства заполненности. Они оба стонут и резко подаются вперёд, нуждаясь в большем. — Пожалуйста, думайте лишь обо мне. Джейн ненавидит его. Ненавидит каждое движение, что заставляет её получать удовольствие, каждый толчок, что выбивает из неё стоны наслаждения. Ненавидит этот неутолимый пожар внутри себя, который требует лишь его и который разгорается только из-за него. Ненавидит своё тело и постыдную слабость своего разума, что ведётся на поводу плотских желаний. Джейн думает о нём и для этого Уолтеру совсем не обязательно об этом просить. И он это знает.