родная печаль.

      Она её рёбра одним признанием сломала. Одним признанием о том, что ей хорошо с ним. Нравится просыпаться рядом с ним, ощущать его в своих объятиях и целовать его в губы.       Эндорфинный дождь уже не пронзает насквозь, не проходит сквозь кожу и не укутывает сердце в свои крепкие объятия. Вечная тоска накрывает с головой, не позволяя двигаться дальше.       Им ведь было так хорошо вместе.       Они просыпались в одной квартире, вместе готовили завтрак и фоткались с Аляской, с их общей собакой, которую они покупали вместе. Им нравилось одно и то же: танцы, как под дождём, так и вечером в квартире, под мелодичную музыку; оладьи и горячий кофе по утрам.       В один момент всё будто изменилось.       В Лизе будто потух тот огонёк, что был раньше, а у Виолетты он только сильнее стал разгораться. Коротковолосая уже не воспринимала комплименты и подарки, проведённый вечер вместе и сон в одной кровати, а обладательница каштанового каре пыталась узнать, почему так и в чём её вина.       Андрющенко находила самые различные отговорки, часто пропадала из дома на работе и не могла найти аргументированные ответы на то, как она себя вела. Вторая же, как верный пёс, ждала её дома, готовила любимое блюдо и покрывалась смолой с каждым разом, когда та сначала, чтобы не обидеть, ела его, а потом и вовсе отказывалась от ужина, мол, устала и хочет спать.       Виолетта не могла спать ночами и постепенно начинала слышать шаги скорого расставания, но пыталась как можно скорее отгонять от себя эти мысли и надеяться только на лучшее. До утра засиживалась в телефоне, а после целыми днями, занимаясь домашними делами, включала грустную музыку и думала о том, что это ей всё надоело.       И когда в тот самый вечер расставания Лиза призналась о том, что ей нравится парень, младшая пообещала себе оставаться во временной петле и любить её до конца своих дней. Ей в тот момент уже никто не был нужен, только подушка, за эти три месяца насквозь пропитанная горькими слезами.       Сейчас так ничего и не изменилось. Она живёт в той же квартире, с той же Аляской, ухаживая за домашним питомцем, будто за собственным ребёнком. Делает то же, что и раньше. На постоянной основе ест то, что они когда-то готовили вместе. Спит на их общей кровати, только уже без Лизы, крепко обнимающей её по ночам.       Она до крови кусает свои губы, сидя у монитора ноутбука и просматривая истории Андрющенко с её парнем Владом. На них они такие счастливые, беззаботные, будто это не с ней совсем недавно была каждая сторис и фотка в галерее. Будто это не они сидели в её любимом кафе и уплетали абсолютно всё, что позволяет бюджет.       Гладит по ночам Аляску и в глазах собаки видит своё отражение, такое помятое и больное, что лучше бы уже просто совсем забыть о зеркалах. Спит по двенадцать часов и совсем не может расслабиться, потому что Лиза больше не её.       Она понимает, что, пуская крокодильи слёзы, глотает тонны ртути и отравляет себя ещё больше. Они ведь ей не помогут, и то, что было раньше, уже никогда не вернуть назад.       Каждая песня в плейлисте заканчивается истерикой в ванной и воспоминанием о Лизиных губах. Тонких, но таких нежных и трепетных, что хочется вновь окунуться в это райское наслаждение и почувствовать ту любовь, что была раньше.       Пять лет отношений не прошли впустую, Виолетта это знает. Понимает, какой это большой опыт, но смириться с тем, что они незнакомцы, знающие друг о друге всё, просто не может.       Не хочет и не будет.       И была бы здесь Андрющенко, она бы точно ступила за порог голоса своей, с сожалению, бывшей любви, услышав болезненный стон и панические атаки, что Малышенко совсем не подвластны. У неё бы поехала крыша, зная, насколько сильно её всё ещё любят. Насколько сильно жаждут и хотят в свои обскубанные крылья завернуть.       Если быть честной с собой, взгляд любимой ярче фейерверков всяких, полярных звёзд, пролетающей падающей звезды. Он был ярче с Виолеттой, с ним он будто потух. Лиза пытается показать себя счастливой, но Ви ведь знает, это всё не её.       Всё ещё надеется на то, что та вернётся, что это просто жуткий и страшный сон. И надежда никуда не уходит, она её с собой даже во снах хранит, как и все их общие портреты и картины, висящие по всему дому. Как и одежду, которую та за полгода так и не осилилась приехать и забрать. Видимо, совесть душит за то, что она решила от любимой что-то важное скрывать.       Она понимает, что дышит не воздухом, а прошлым убитым. Живёт им будто, всё ещё можно что-то вернуть. И ведь знает, что можно, если захотеть, то даже горы ради Лизы свернёт. Но морально и физически уже нет никаких сил, хочется свернуться в клубок где-то в углу комнаты и громко закричать, потому что без неё всё совсем не то.       И вся её жизнь — это эпопея, посвящённая Лизе, криво написанная, идея криво раскидана по каждой их фазе жизни, но она всё ещё существует. Всё ещё летает по всему дому её запах, и валяются в тумбочке недописанные песни и стихи о страдании, боли, слезах.       В один момент уже изнутри выворачивает и настолько болит, ломит всё тело от бесконечного просиживания дома и походов исключительно в ларёк напротив подъезда, что Виолетта решает сходить в пятницу в их с Лизой любимый клуб. Развеяться и выпить наконец-то, расслабиться от мыслей, которые с каждым днём накатывают всё большей и большей волной, перерастая в цунами.       Одевается красиво, будто сейчас же прибудут папарацци, и она будет распечатана на всемирных газетах. Подводит глаза и наносит на губы блеск, потому что ничего другого на них переваривать не может, выходит за час до открытия ночного клуба и решает покурить, походить кругами.       А как только доходит, желание будто пропадает мигом, когда на взор падает знакомая машина и две персоны, целующиеся, оперевшись о капот. Все надежды на спокойный или даже весёлый вечер разбиваются, будто хрустальная ваза.       Она изо всех сил держится, идёт мимо них, отгоняя желание заплакать, и понимает, что Лиза её замечает. Такую нарядную всю, но со слезящимися и стеклянными глазами, которые очень хорошо видно под светом фонарей.       Ей ведь тоже совсем не плевать. Она жалеет о Владе, жалеет о том, что их крепкие узы разрезала и ушла, отставив распустившийся цветок вянуть так же, как это было три с половиной года назад. Ей тоже иногда хочется Виолетту рядом, а не этого отморозка, который встречается ради красивой картинки и хорошего секса.       Лизе больно, но она думает, что её любовь её никогда не простит за этот подлый и мерзкий поступок. За то, что спустя такое счастливое количество времени, проведённое вместе, она решила всё вот так вот бросить и уйти от человека, который любит её от кончиков волос до самых пальцев ног.       Влад замечает, что она готовит одно и то же блюдо по ночам. В одно и то же время, разговаривая с самой собой. Слышит, как она плачет, заперевшись в ванной, и как уходит на балкон курить, топая тихонько, на носочках. Но он ничего не делает ради неё, ему даже с какой-то стороны плевать, и лезть в её рутину он не хочет.       Ему и правда нужен хороший секс, красивое тело и картинка, будто они любимы. Будто он в доме мужик, и она чувствует себя как за каменной стеной, не ощущая горя и грусти. Даже если всё совсем наоборот, он никогда не даст проблеме из избы выйти, покинуть пределы так называемого храма.       Он замечает, что она спит в одной и той же футболке, что совсем отличается от её стиля одежды. На ней принт со словом «Вилка», она растянутая очень и открывает вид на ключицы. Но даже на неё он не обращает внимания, потому что поебать.       Потому что Лизу только трахать по ночам и охота.       Виолетта подходит к бару и смотрит на самый разный алкоголь, но решает, что пить сегодня — предать саму себя и обещания любимой. Она клялась не пить и в горе и в радости, потому что клинит, потому что вновь хочется порошка, который подарит ей чувство, что она не одна, на время.       Сидит, разговаривая со старой знакомой, подрабатывающей барменом, и понимает, что перед глазами только одна картина. Она в памяти отпечаталась будто на всю жизнь, разъедает мозг, убивает дух. Извиняется и говорит, что в уборную нужно. А сама по пути уже водопады с глаз роняет.       Закрывается в кабинке, и её передёргивает, когда буквально через несколько минут в уборной оказывается та, кого бы никогда уже в жизни не видеть, даже если хочется. Даже если сердце горит и плавится только от понимания, что их связывало что-то.       — Вилка, — тихо произносит, но так, чтобы слышно было хорошо. — Впусти к себе, прошу.       И Малышенко впервые отдала бы всё, чтобы этого человека не видеть и не слышать. Знает, что желание прёт по венам, рассекая в них дыры и выбираясь наружу сквозь кожу плотную. Руки уже будто не принадлежат своей хозяйке и сами отворяют кабинку, позволяя той войти и запереться изнутри.       — Чего ты, блять, от меня хочешь? — дрожащим голосом выдаёт, пока в сердце вонзается иголок сотня, пока в дрожь кидает от нахождения рядом с ней.       Она в глаза, наполненные болью, смотрит и уже не сдерживает слёз, ревёт на всю уборную, пока Лиза садится на колени и её к себе прижимает, поглаживая по голове. Когда чувствует поцелуй в лоб — и вовсе в истерике растворяется, глаза пелена накрывает, а ком в горле не даёт и слова сказать. Тело ватнеет и не слушается, хочется только проснуться в кровати и понять, что это очередной кошмар.       — Хочу успокоить тебя, — шепчет около уха и сама хочет исчезнуть от своих слов.       — Успокоить, сука? Успокоить? — Виолетту то в жар кидает, то в холод, вместе со слезами выходит агрессия, таившаяся глубоко внутри всё это время. — Ты кинула меня ради члена нахуй, три года в пизду, и ты сейчас пытаешься меня успокоить?       — Тихо, родная, ты совсем сама не своя, — два пальца подхватывают чужой подбородок, поднимая его на себя, Лиза губами накрывает губы Вилки, впивается как ненормальная и напор держит.       Знает, что в отношениях.       Понимает, что изменяет, но не может оставить любимую в таком состоянии одну.       Целует, передышки не давая, залезает той прямо на колени и пытается выместить всё то, что так давно хотелось сделать. Резко и одновременно нежно проходится языком по нижней губе, захватывает и вторую, языком чужим играется. Ладошки родные со своими в замок смыкает и отпускать не собирается.       Виолетта на секунду теряется, но отвечает быстро, зная, что так будет. Что её надежды оправдались, и её всё ещё любят. Знает, что терпила, но не простить не может. Слишком любит, чтобы любовь свою отпустить в чужие руки.       — Пожалуйста, не плачь, — шепчет и шепчет в поцелуй, расщепляет за миг тревогу своей первой и всё ещё единственной любви.       Лиза себя винит во всём на свете. Она поступила как полная мразь, не заслуживающая сейчас сидеть с Виолеттой рядом и глядеть в омуты вязкие, покрытые грозами и молниями, зыбучими песками. Целует в нос, в лоб, в щёки, крепче сжимает родные руки, слышит сбитое дыхание от слёз.       Она вытаскивает телефон и открывает чат с Владом, пишет, что остыла и не хочет с ним быть. Её чувства пылают не хуже родной, что рядом, обнимает крепко и плачет горько. Прячет гаджет и прижимается всем телом, а когда ей звонят раз двадцать подряд, Лиза даже внимания не обращает.       — Будь рядом, я тебя умоляю.       — Я буду рядом. Всегда буду рядом.