Не пропадай

***

      Джейсон вылезает из аккадских пещер с твёрдым и лёгким пониманием, что он точно стопроцентный гей. После самого Ада, где ему, как оказалось, не суждено свариться или сгореть заживо, никакие принципы на земле не имели того же смысла, что имели ранее. Проще говоря, всё в пизду, когда по этим катакомбам с ним бегал настолько ахуенный мужик.       Этот самый ахуенный мужик вылазит следом, и Джейсон, в который раз подавая ему руку, вдруг понимает, что все его мечты о Калифорнии рассыпятся блядским песком, если он будет стоять у моря один. Вся его жизнь не будет ничем иным, чем просто игрой одного актёра на публику, которой вообще до него нет никакого дела. Джейсон понимает, что скатится вниз быстрее, чем по самой скользкой горке, но ни в одном бэд-трипе он не увидит больше этих тёплых ладоней, сжимающих блядскую, сука, трубу.       Да, Колчек готов орать любому, кто подойдёт, мол, посмотри блять, он этой арматурой так раскидывал летучих тварей, я до конца жизни буду в ахуе. Колчек готов орать и смеяться, но всё, что у него пока что получилось, это перекатиться на спину, улыбнуться солнцу и без дрожи и отвращения впитать единственную мысль – он хочет Салима себе. Ради всего святого, он запрёт его дома, оставит у себя в Техасе, будет приносить поесть и всяческие разные сплетни, притащит ему спицы с нитками, газеты, книжки, что там ещё в старческом маразме захочется делать. Он сделает всё, лишь бы оставить Салима в своей жизни.       Осман падает рядом. Жар его плеча ощущается чётче палящего солнца и нагретого, как раскалённая сковородка, песка. Джейсон не жалуется. Он только накрывает глаза рукой и приглушённо смеётся.       – Ура, блять, – шепчет хрипло.       – Ура! – Так же хрипло и тихо вторит ему голос рядом.       Что-то передаёт рация. Прибудут через пятнадцать минут. Десять минут Салиму на фору, а пять минут можно растянуть в минуты прекрасного блаженства рядом с ним. Джейсон поворачивает голову. Глаза прикрыты, дыхание частое, трубу эту ёбаную всё ещё к груди прижимает, но улыбается. Правда, самый ахуенный мужик в его жизни.       Не то, чтобы их было много, конечно, но Салим и среди всяких баб хорошенько лидирует.       Потому что голос этот под кожу и внутривенно, взгляд только своей кожей ощущать, чтобы ни на что больше не смотрел, в руках своих его сердце держал, и пускай даже выкинет, если ему оно не нужно, но только лишь чтобы хоть немного в них подержал, чтобы тепло запомнить. И мысли текут потоком, как один дом на двоих, как каждое утро с лучами рассвета начинается с хриплого стона, как рука в руке и спиной чужую грудь ощущать, даже если опасности нет. Джейсон точно ёбнется. Если уже не.       – Ты чего? – спрашивает Салим, почувствовав взгляд.       – Да так, – блять, Салим, и в горе и в радости, в болезни и в здравии, и пока смерть не разлучит нас, даже если очень сука попытается. – Забей.       А чуть позже просто просит передать поздравления сыну. Жмёт руку чуть дольше, чем нужно, в глаза смотрит уверенно, в такие тёплые, что плавится, как ебучее масло, и снимает жетон с шеи.       – На вот. Это тебе.       Салим смотрит непонятливо, читает его имя, фамилию, усмехается, когда читает слово "католик". Видать, сам не особо верил. А Джейсон судорожно набирает воздуха в лёгкие, да побольше.       – И сука только попробуй потеряться. Я тебя найду, понял меня?       Смутная угроза, от которой впору бы покрутить пальцем у виска, но Салим лишь молча кивает, и взгляд его внимательный не прочесть. Джейсон заворачивает жетон в его пальцы и хочет даже губами кулака коснуться, но вовремя осознаёт, кто он и где находится, и просто прикладывается к смуглым пальцам лбом.       – Не смей пропадать, понял? Я приду за тобой. Обязательно. Заберу к себе, хочешь ты блять того или нет.       Салим чувствует горячие солёные капли на пальцах. Гладит затылок, подбираясь пальцами к кепке, роняет её на землю и ловит почти возмущённый взгляд. Джейсон даже не успевает ничего сказать, как чувствует чужие сухие, но такие горячие губы на своих. В глазах темнеет, в голове разом звенящая пустота. Только табличка красная крайне ярко мигает "я гей". И только для этого мужчины, что пальцами шею обхватывает, пока Колчек позволяет, потому что несколько часов назад в ебучей преисподней даже руку с плеча скинул, как колючий ёж. А сейчас даже целует в ответ, да так чувственно, что голова кружится. Знал бы Салим, что Джейсон сейчас готов чуть ли не умереть от его прекрасных блядских рук.       – Обещаешь? – спрашивает Салим, всё так же тихо и хрипло. И в глазах этих уже так отчётливо надежда плещется, что больно становится просто неебически и физически невыносимо. По щеке ползёт ещё одна слеза. Джейсон коротко всхлипывает. Какой же, блять, Салим ахуенный.       – Клянусь.

***

      И жизнь ведь научила Колчека не кидаться клятвами зря. Три месяца – и дом в Калифорнии, и песок у моря, и Салим, что осторожно в шею целует, стоя сзади на берегу. И жетон собственный позвонками на чужой груди чувствует.