Выбор без выбора

Раз… Олег глазами хлопает растерянно, потирает их, жмурится, будто от яркого солнечного света или электрических лампочек, если смотреть на них не переставая в течение долгого времени, (или от Сашиной теплой улыбки, черт, это из другой оперы, неважно совсем). Но суть в том, что солнца нет, лампочек тоже, да и Сашиной улыбки не предвидится. Вокруг сгущающийся сумрак, опутывающий ноги туман, увлекающий за собой да лес густой, дорогу ему выстилающий вперед и смыкающийся сзади. Сзади остается съемочная группа — или должна оставаться, Илья в роли ведущего — или не Илья, лицо слишком размыто. Да черт с этим, Олег даже не помнит, с кем приехал на это испытание. Дима? Вика? Не дай небо это Гецати, он все еще напрягает, несмотря на устоявшийся между ними нейтралитет. Олег не может вспомнить, сколько бы не пытался, вроде бы локоны рыжие Романовой, но запах мерещится словно от сладких духов Лины. Одно он знает точно — Саши там, за спиной, нет. Олег идет вперед, спотыкается, как-то будто бы случайно отмечая, что идет он босиком и в пижамных штанах, а без какой-то теплой толстовки ледяной ветер, вздымающий вихрами листья между деревьев почему-то хвойных, обжигает кожу под футболкой. Как так, почему он вообще раздет, что это за испытание такое? Ему надо вернуться, идти туда опасно, Надо вернуться к Илье, найти свою куртку и обувь, вспомнить, почему он идет в лесу один… Ему чудится, что он слышит голос Ларионова, но понять не может, откуда тот зовет — отовсюду и неоткуда одновременно, сливаясь с шорохом редкой оставшейся листвы где-то наверху деревьев. Олег крутится на пятках, пытаясь понять, откуда пришел — но лес одинаковый, смыкающий свои удушающие объятия вокруг него. Ни тропинки, ни ориентира. Ноги слушаются вяло, но вперед Олег движется, ведомый какой-то тревогой, царапающей изнутри, будто кашель зарождающийся во время затяжной болезни. Ему нужно найти Сашу. Зачем ему, черт возьми, искать Сашу в лесу? Надо. Что Саша вообще в лесу делает, особенно в такое время, дома должен спать… Или не дома, Олег силится вспомнить, что брат ему писал. Или он сам ему что-то писал? Или они не списывались за последние дни? Должны, должны были, нет между ними сейчас той ссоры, что ставила мучительные дни молчания, неуместной гордости с обеих сторон да неумения признавать свои ошибки. Но Олег не помнит своего последнего сообщения. Телефона в карманах, конечно, нет. Ветер подталкивает в спине, и Олег идет. Будто бы у него выбор есть очень обширный: направо пойдешь, жену найдешь; налево пойдешь, коня потеряешь; прямо пойдешь, смерть свою сыщешь. Или как там было в русских народных сказках? Олег упрямо идет вперед, видимо, со смертью жаждет познакомиться лично. — Саша! Собственное эхо больно резонирует по ушам. Олег не уверен, что в таких лесах вообще эхо есть. Тревога медленно сменяется паникой, он уверен, если сейчас не найдет брата, случится что-то непоправимое. Ему нужно успеть, нужно что-то сделать, что-то сказать, что-то… Олег — уже традиционно — не имеет представления, что. Шаг переходит в бег с препятствиями, он падает, обдирает ладони, штаны от мокрой земли уже давно мокрые и грязные, в груди сдавливает от нехватки воздуха, который Олег тупо глотает, перед глазами темнеет, делая темный лес совсем мрачным пятном — хуже Малевича, честное слово. Олегу больно, Олегу страшно, Олегу невыносимо. Ему словно снова пять, и самое безопасное место — это в объятиях брата. Только ему вот не пять, а двадцать пять, а этот самый брат черт знает где в этом лесу. А в этом ли? С чего Олег вообще взял, что Саша здесь, если дома должен быть? Кого он ищет? Что? Бежать сил больше нет. Он приваливается к какому-то толстому стволу дерева, упирается в колени ладонями, стараясь хоть немного отдышаться. Где он сам? Как отсюда выбираться? Ноги стерты почти в кровь, он весь грязный и мокрый, хочется позвать на помощь, но Олег понимает — его тут никто не услышит. Он тут совершенно один. Да? Нет. Олежа. Олег родной голос слышит отчетливо, Саша зовет его с той теплотой, что не звал уже очень давно, как только брат повзрослел, начал ершиться, из «Олежи» пропало что-то такое, что относилось к тому самому пятилетнему ребенку, прячущемуся в объятиях брата от фантомов под кроватью. И вот сейчас он снова слышит, идет на голос, зовущий его. Продирается через какие-то кустарники, обдирает лицо — и едва не падает, оказавшись на обрыве, резко уходящим вниз. Настолько вниз, что Олег, едва успевший машинально схватиться за какой-то сухой сук рядом стоящего дерева, не видит низины под ним. Но Саша здесь, Саша рядом, Саша балансирует на краю обрыва как канатоходец, и Олег протягивает ему руку, чтобы тот зацепился и не упал. — Чего ты, Олежа? — брат почти мурлычет, так, как умеет только он, и голос словно обволакивает, окутывая в тяжелое одеяло — только вот Олегу кажется, что не из ваты, а стекловаты. — Саш, руку дай, наебнешься же, — голос каркающий в противовес братскому. — Тебя это беспокоит? — Саша голову к плечу склоняет и улыбается шире. — Да почему же? Глупый вопрос, Олег даже не знает, как на него ответить. Потому что ты — мой брат? Потому что я не хочу, чтобы ты сорвался в пропасть? Потому что я не хочу, чтобы ты пострадал, чтобы тебе было плохо? Потому что я люблю тебя? — Саш, просто руку дай. Мы же оба не хотим, чтобы ты оказался… на дне, — Олег невольно вниз взгляд бросает, в непроницаемой мгле ему чудятся — видимо, обман зрения уже — рыжие всполохи. Саша смеется, запрокинув голову. Громко, наигранно, Олег такое не любит, потому что видит сразу — брату совершенно не смешно. — Так уж ли ты не хочешь, чтобы я оказался на дне, Олежа? Олег хочет возмутиться, спросить, что за бред несет Саша, как ему вообще в голову пришел такой вопрос, но не успевает — и дальше словно в замедленной съемке следит, как нога брата соскальзывает с обрыва, тот не удерживает равновесие и падет вниз, даже не попытавшись взмахнуть руками, а он сам, дернувшись вперед, хватает только воздух. В левой ладони пульсирует боль, и Олег подносит ее к лицу, видя, как сухой сук, за который он держался, распорол итак раскрашенную шрамиками ладонь вдоль. Кровь скатывается по запястью и падает на пожухлые листья. Олег смотрит на пальцы. Раз, два… Олег глаза распахивает, но тут же жмурится снова, потому что свет прикроватной лампы, даже весьма тусклый, бьет больно. Он со стоном пытается перевернуться на мокрой от пота подушки, и тут же его лба касаются блаженно-прохладные пальцы, слабо пахнущие никотином. — Тише, тише, Леж. Это всего лишь кошмар, все в порядке. Олегу бы хотелось услышать голос брата, но вместо этого он почему-то слышит Диму. Он приоткрывает один глаз, заставляя себя сфокусироваться на окружающей его обстановке. Квартира, вроде, привычная, съемная, взгляд упирается в темный шкаф-купе, только вот что здесь делает Матвеев? Позвал в гости и отрубился? Некрасиво как-то вышло. — Леж? Ты как? Голова сильно болит? Вот тебе урок, не будешь бегать в расстегнутой куртке, чтобы потом с температурой не валяться. Валяться с температурой? То есть, все сейчас произошедшее — это бредовый сон, вызванный жаром организма? Отлично. — Где Саша? — хрипло спрашивает он, едва приподнимаясь, упираясь на локти. Дима перед ним совершенно домашний — в большой Олеговской футболке, с растрепанными волосами, убранными под ободок. Почему-то сидящий в трусах на его постели. Олег, кажется, что-то в своей жизни упустил. — Саша? Откуда я знаю, дома? — Дима выглядит неподдельно удивленным. — Чего ты вдруг про него спросил, вы ведь не общаетесь больше? Не общаются больше? Это как это так вообще? Вероятно, эти вопросы отражаются у него на лбу, а может, он и вслух их задает. Дима смеется тепло и тянется вперед, оставляя короткий поцелуй на лбу. — Как тебя температура прижала однако, — чернокнижник головой качает. — Не общаетесь вы с тех пор, как ты его в финал не пустил, меня выбрав. Ну, это он так считает, кто ж виноват, что у нас с тобой версии сошлись тогда?.. Да и то, что ты тогда Константина поддержал… Олег решительным образом ничего не понимает. Какие версии сошлись, какой финал, почему он выбрал кого-то, кто не Саша, если сам говорил, что брата всегда… Он пытается вытащить из головы хоть какое-нибудь воспоминание, связанное хоть с чем-то, но там только слова «так ли уж ты не хочешь, чтобы я оказался на дне?», произнесенные родным голосом. Олег в стену смотрит, пытаясь осознать, в какой чертовой реальности он сделал такой выбор, какой выбор и почему этого категорически не помнит. Может, бредовый температурный сон вовсе не был бредовым полностью? Может, эти слова Саша ему сказал в реальности? Но почему тогда… — Ты в себя приходи, а я тебе чай с медом и имбирем сделаю. Потом жаропонижающее бахнешь и еще поспишь, а то я прям вижу, что ты никакой. Дима поднимается грациозно, так, как он умеет, и уходит на кухню, Олег слышит, как начинает кипеть чайник. Примерно так же, как и его мозги, когда он пытается уложить информацию в голове и что-то вспомнить. В голове вакуум. Он со стоном прижимает в лицу ладони, внезапно осознавая резкую боль в левой руке и влажность. Олег руку от лица отдергивает и даже с кровати подрывается, смотря на распоротую суком во сне ладонь, с которой медленно по запястью течет кровь. Какого черта? Сон во сне? Олег жмурится, но резко открывает глаза, намереваясь воспользоваться одним проверенным способом из любимого сериала юности — посчитать пальцы. Раз, два, три… Олег снова моргает и глаза открывает в совершенно другом месте. Ему жарко, софиты слепят, нос раздражает приторный запах духов Лины. Голова гудит — или это гудят лампы и оборудование в готическом зале? Все это смешивается в давящий гул, и Олег позволяет себе на пару секунд зажмуриться, чтобы снова попытаться оценить обстановку. Он эту картину уже видел, буквально несколько дней назад, он же точно помнит, как стоял в этом же готзале, в этой же расстановке, ожидая оценок телезрителей, как на этом моменте Сашу повело куда-то в манипуляции очередные через кровное родство, на которые Шепсу-младшему только глаза закатывать оставалось, потому что зачем? зачем Саша спрашивает то, что и так знает прекрасно? В какой бы вселенной Олег выбрал не его? --… Меня или Константина? Олег слышал эту фразу. Олег уже на нее отвечал. Отвечает и сейчас. — Это манипуляция родственными чувствами. И дальше на сцену выходит Марьяна, выглядывающая из-за плеча Саши. Она вопрос задает коварнее, не давая извернуться, уйти от ответа, ставя перед Олегом выбор без выбора — Александр или Константин. Брат, родной человек или человек, которому его же брат не совсем уж справедливо оценку занизил. Даже не занизил, убил в ноль, в единицу с грустным смайликом, выглядящем как еще большая насмешка. Выбор без выбора, как будто он может ответить что-то другое. Надо будет потом с Сашей поговорить на этот счет, чего брату так прихуевило со всего происходящего, что он дичь такую пошел творить, которую Олег бы вообще никогда не поддержал. Просто сесть, поговорить по душам, и… — Константина. Это было бы честно. Это сейчас он сказал? Да нет, бред какой-то. Быть этого не может. Но он знает-видит, как рядом в ухмылке растягивает губы Гецати, как Райдос опускает голову ниже, чтобы скрыть улыбку, как Надежда Эдуардовна бормочет что-то вроде «младший утопил старшего, и правильно, давно пора было». «… ты тогда Константина поддержал…» Да какого черта? Он видит шокированный взгляд Марьяны, отступающей за плечо Саши, слышит удивленный выдох со стороны Лины, а глаза Саши, в которых не отображается ничего, режут лучше скальпеля на операционном столе. — Значит, честно, — говорит брат, и голос в конце второго слова срывается, говоря о том, что Саша на грани заплакать. Гордо выпрямленные плечи и взгляд, устремленный куда-то вперед мимо Башарова, говорят об этом же. Что ж, Олег бы сам с собой после такого общаться бы не стал. Но это все — бред. Он уже был в этом зале, он уже отвечал на этот вопрос, он уже выбрал Сашу. Логичный его личный выбор без выбора, против которого он, собственно, и не собирается возмущаться. Да, это ебака, творящая какую-то хуету, но это его ебака, творящая какую-то хуету. На размен он не согласен ни при каких условиях. Он кажется себе самому молчаливым свидетелем, запертым в теле, которое без его ведома творит дичь какую-то. Уж лучше бы Константину сам единицу поставил, было бы не так паршиво, как прямо сейчас, но и… — У тебя кровь, — едва слышно испуганно шепчет Лина, трогая его за левую руку. Олег опускает взгляд и видит привычную картину. Ага, кровь из руки, которую он распорол сухим суком. В другом сне? В другой реальности? Олег привычно смотрит на пальцы. Раз, два, три, четыре… Олег просыпается. Кажется, теперь окончательно. Он врубает лампу у кровати, рассматривает ладони, и на них ничего — только старые шрамы, белесые полосы от острых зеркал. Издержки работы. Никакой раны от сука, никакой крови, и Олег стонет, обхватив голову руками. Что это только что была за чертовщина? Во что его только что так нагло ткнули лицом? Он, пошатываясь, бредет на кухню. Теперь осознание в голове есть, воспоминания тоже — брата он выбрал, отъебитесь. Да, чуть поцапались, но привычное для них дело, разберутся как-нибудь. Разберутся ведь? Все три сна прослеживаются четко выстроенной линией у него в мозгу, от конца к началу, и голова начинает только болеть сильнее. Он жмет запястье ко лбу, и ему кажется, что температура все-таки реально есть. Олег бездумно пялится на ночной город и пытается думать. Конечно, он злился на брата за все эти выходки — и за единицу, и за сговор, и за манипуляции его чувствами. Они даже реально цапануться успели между съемками двух готзалов, но такое случается не в первый и — Олег уверен — далеко не в последний раз. Таков уж его брат, ему нужно быть в центре внимания, захватить его целиком и полностью и не отпускать. Самая обсуждаемая персона? Он. Самая скандальная? Опять он. И ведь это делает рейтинги, без Саши это все превратилось бы тягомотную муть, от которой Олег бы взвыл выпуска через три. Виктория? Сильная, но скучная. Гецати? Туда же. Лина и Дима — два сапога пара, хорошие, прекрасные, но тоже скучные. Влад? На приколе с Толиком, смешно, но не очень. Склоки Марьяны и Надежды Эдуардовны? Ну, на пару раз хватит, не больше. А Сашка эпатажный. Сашка на своих плечах весь гребаный рейтинг этого проекта держит. Без него все бы пошло по… Они бы без него ничего не вывезли. А еще Олег знает, Саша — человек. Самый настоящий, из плоти и крови, у которого тоже есть чувства и эмоции, которому порой поддержка нужна больше, чем он показывает — окей, он не показывает, он же самодостаточный, но Олег все это уже научился считывать. Олег смотрит в полупустой стакан и шумно ставит его на стол, так, что вода окропляет и деревянную поверхность, и пальцы. Хватит. Он не хочет повторения сна, никакого из них, он не хочет терять Сашу, не хочет самолично сталкивать его на дно, выбрать Диму или — не дай небо — Константина. Его выбор без выбора — это всегда Саша. Без всяких «но». Олег толстовку натягивает прямо на домашнюю футболку, меняет только спортивки на джинсы и вылетает из подъезда, едва успев прихватить курку. Если реально температура, а он явится к брату без верхней одежды, там уже никакие оправдания не помогут. Включающий режим «мамочки» Саша — явление страшное. Дорога проносится мимо него, как и то, как быстро он поднимается по лестнице на нужный этаж и нажимает кнопку звонка. Время близится к пяти утра, Москва едва-едва начинает просыпаться, а Олег даже не уверен, что Саша дома. Но он даже не успевает загнаться на этот счет, как дверь перед его носом распахивается. — Олег? Что случилось? Что… — Олег не дает брату договорить. Ничего не случилось, просто в пять часов утра младшему очень сильно захотелось обнять старшего. И до нормального утра это ждать точно не могло. Он вжимается в него всем телом, крепко скрещивая руки за спиной, жмется лицом в горячую со сна шею и замирает так, прикрыв отчего-то заслезившиеся глаза. — Ничего не случилось, — невнятно бубнит он. — Просто приехал сказать, что люблю тебя. И всегда буду выбирать тебя. Удивление и растерянность брата он чувствует и физически, и по дрогнувшей ауре. Да, ради этого в пять утра и приехал, какие вопросы? У Саши они, может и есть, но вместо этого он осторожно гладит Олега по спутанным волосам, едва поворачивает голову, чтобы прижаться губами к виску. — И я люблю тебя, маленький, — секунда, две. Три. — Погоди, ты что, температурный?! Когда умудрился!.. Олег жмется крепче и через плечо брата заглядывает, чтобы рассмотреть ладонь. Раз-два-три-четыре-пять. Пальцев пять, он не спит. Все хорошо. Не отпустит.