малиновый чай и смерть.

Жаль, что у тебя в последнее время все так дерьмово.

Сесилия Ахерн — Не верю. Не надеюсь. Люблю.

— Я умру. Большие жемчужины на шее, очки-кроты на носу, бровь, скрепленная скобой из степлера и куча фломастерных рисунков на плечах. Разных, в основном красного цвета. — Откуда ты знаешь? — Подслушал. Хёнджин откинулся головой на спинку дивана, оторвал от горла ворот отцовской оранжевой майки со стрекозой и отчаянно вздохнул, пустив взгляд по комнате: пара рублевых монет на полу, там же смятая тай-дай футболка и блокнот с начирканными набросками кого-то красивого; Рабочий стол завален пустыми пачками из-под молочных банановых коктейлей и сто раз перечитанными романами Сесилии Ахерн: время моей жизни, клеймо и не верю. не надеюсь. люблю. Где-то там же ютится новенький мп3 плеер на целых двадцать гигабайтов, обклеенный неоновыми звёздами. А чуть выше и правее сдохший куст на подоконнике, который приволокла мама. Он либо засох от жара чугунной батареи, либо замерз от зимы, дующей с окна. Хёнджина не особо волновало. — Я не хочу умирать. — Ты не умрёшь. — Умру. Феликс поражено упал в зимнее одеяло и пересчитал все торчащие нитки. Потер веснушки, погладил браслеты на руках и загнал конфету под язык. Задумался, пересчитывая петли в свитере крупной вязки, случайно раскусил конфету. Шипучка. — Ты правда веришь в свою смерть? — Не хочу. — Но веришь. — Верю. Феликс перевернулся на живот, болтая ногами в воздухе и цепляя ими гирлянды со стены. Лампочки замигали, нервно постукивая: — Знаешь, если бы мне осталась капля времени, то я бы потратил её на что-то приятное. Давай встретим солнце и послушаем Кенни Роджерса? — Давай, — шмыгнул носом Хёнджин. Феликс дотянулся до плеера, включил милость (самую лучшую песню на свете) и подполз к боку Хёнджина, отвлекая его до жути приятной музыкой и шипя конфетой в ухо, заставляя смеяться. Грел. А потом тихонько отсаживался, обнимал себя руками, укладывая голову на колени и начинал покачиваться из стороны в сторону под музыку и тихое мычание рядом. В перерыве между песнями Хёнджин аккуратно, еле слышно заговорил: — Мне сказали, что у меня тревожное расстройство. — А? — поднял голову Феликс. — Я совсем не подслушивал, просто закрыл уши, в надежде не услышать. У меня тревожное расстройство. Я добрел до кабинета врача, уселся в его ужасно мягкое кресло и, представляешь, мне даже дали чай с малиной! Это смертный приговор, Феликс. Это смерть! — верещал шепотом Хёнджин — Он сказал, что у меня тревожное расстройство, а я попытался оглохнуть. Прости, что не рассказал сразу. Феликс недолго потупил взгляд и упал на спину, распластавшись маленькой звездой. Подёргал ногами туда-сюда, стряхнул шерстяные носки и позвенел брелоками, прицепленными к поясу шорт, подбирая нужные слова. И просиял легкой улыбкой: — Наша жизнь не про смерть, но это не значит, что мы не умрём. Может сегодня, может завтра. Мы ведь не узнаем о смерти, пока она не наступит. А сейчас давай послушаем еще немного и ляжем спать? И что-то старое, давно забытое всплывает с улыбкой Феликса. Ползёт по щекам, оставляет легкий шлейф из смирения и чего-то непонятного. Но не постороннего. — Хорошо. — Хорошо.