Глава 1. Дети одной матери
1 декабря 2023 г., 19:19
Меру́т, Ки́рннехт 483 год правления Бланни́д
Камни под ногами — горячие-горячие: солнцепёк на исходе лета выдался по-особому яростный. Лишь тени широких мясистых листьев над головой позволяют Идо́мии спокойно продолжать работу в их прохладе, не обливаясь потом. — Вот так, Фла́ннаха — надо растолочь до порошка, пока цвета не даст — а потом залить масла на его вес. Она показывает на примере, орудуя пестиком — от тускло-бурого корня и в самом деле остаются на стенках ступки багровые следы. — Прямо туда лить? — ученица, заглянув через плечо, откупоривает склянку. — Нет же, в чашу. Давайте-ка сюда… Фланнаха, не дав договорить, послушно подаёт ей фарфоровую чашу, расписанную цветами. Всегда у неё всё наготове; что бы ни понадобилось вдруг Идомии — тут же окажется у умницы-ученицы в пухлых тёмных руках. Смахнув с лица непослушный кудрявый локон, она замешивает порошок в масле — и вот уже полон сосуд густой алой краски. Фланнаха наблюдает как заворожённая, отчего Идомия лишь усмехается про себя: она, небось, точно так же в свои шестнадцать вёсен удивлялась каждому пустяку. — Вы решили, какова будет картина? — ученица склоняет голову набок, зачем-то присматриваясь к пустому холсту. — Коль вид перед нами так хорош, можем запечатлеть природу. Она переводит взгляд на журчащую, искрящуюся под солнцем реку — будто нет на свете ничего прекраснее; Идомия, отстранённо слушая, делает первый мазок кистью. — Алый цвет годится разве что для заката, а сейчас полдень: вам, должно быть, тоже не в радость сидеть здесь до вечера, — равнодушно отвечает она. — Но раз уж желаете природу — так смотрите и запоминайте. Сложив руки на коленях, Фланнаха послушно садится рядом. Деревья, выводимые искусной рукой, — точно переплетенья вен; трава — волосы и звериная шерсть; трещины в земле — полосы на теле: от родов ли, от бега ли времени. У одной матери все дети чем-то похожи — похожи меж собою и дети А́нху, богини всего на свете: будь то женщина или дикая кошка, дерево или плодородная земля, что принимает всех в своё лоно, когда приходит время. — Пока сохнет, смешайте охру точно так же, — ровным тоном говорит Идомия, когда пустеет чаша. Ученица берётся за дело — но, как и ожидалось, ручной труд вновь заставляет её завязать беседу. — Вы ведь слышали о большом приёме у А́унан? — начинает она, не прекращая толочь — неуклюже, но на редкость усердно. — На осень намечен; много знатных домов явится. Говорят, такого давно не было... Идомия отводит взгляд, не разделивши воодушевление: для неё-то эти приёмы — не веселье, пляски да сплетни, а только работа лишняя. Так уж довелось ей — по очередной прихоти Анху — на свет появиться в роду, что испокон веков этому дому Аунан служит душою и телом. — Вы пойдёте? — блёкло спрашивает она в попытке поддержать разговор. — Конечно, — Фланнаха, высмотрев под ногами гладкий плоский камень, подбирает его — и бросает в реку; тот успевает подпрыгнуть трижды, прежде чем скрыться среди пляшущих на воде солнечных бликов. — Как и многие... говорят, оттого так много шума, что Аунан Аэ́лла берёт в мужья северянина. Вы когда-нибудь видели северянина? Подавив смешок, наставница качает головой. Вот, значит, откуда искорки в умных чёрных глазах её ученицы; вот в чём причина предвкушения и с трудом скрываемой улыбки. Будь Идомия ей ровесница — может, и поняла бы всё это. Северянки, северяне... Странный народ — такой далёкий, что будто и не настоящий почти: народ с запретных картин, со страниц печальных книг, что берегут от детей, дабы те сладко спали по ночам. Говорят, не чувствуют эти люди ни холода, ни боли — но и любви в их сердцах не найти: белые лица — чёрные души… Нет, не видела она в жизни никого из их племени — да и незачем. Лишь язык их, каркающий и рокочущий, учила в девичестве по наущению матушки да почти забыла — но разве по языку можно целый народ узнать? — Вот и я не видела. Да и кузену в свет пора выйти, чтоб совсем уж не одичал. Идомия рассеянно оборачивается: не слышала она ни об одном ныне живущем мужчине из дома Тиэ́рна. — Кузену? Фланнаха, уже послушно домешивающая краску, поднимает кустистые чёрные брови. — Ах, вы ведь не знаете... Тётушка с сыном жила, пока не преставилась; так бы на улице оказался — да моя матушка к себе забрала, невесту теперь ему подыскивает. — Уважаю твою матушку, — отвечает Идомия — с усмешкой, но всё же искренне. — Бросьте, — Фланнаха отмахивается, — нам не в тягость. Спокойный, говорит мало, ест и того меньше — порой вообще забываю, что он здесь живёт. Быть может, вам доведётся сегодня встретиться: у него как раз в это время дневная прогулка. Ученица наконец вспоминает о картине, и Идомия уступает ей место у холста. Солнце, пышные кроны, золотистые отливы на облаках — Фланнаха, хоть и под указкой наставницы, схватывает быстро. Достойная будет преемница; жаль, если дела дома Тиэрна погребут под собою её талант. — А мне так подумалось... — Идомия на этот раз — неожиданно для самой себя — заводит беседу первой, — не ради северянина это всё устроено, не ради хвастовства новой диковинкой. Дом Аунан интригами поднялся — одними интригами и живёт; что-то этакое задумали они, оттого и хотят побольше знати вместе собрать. — О чём вы? — ученица откладывает кисть. Две пары чёрных глаз встречаются. — Ни о чём... но, прошу, будьте осторожны, Тиэрна Фланнаха.***
Огненная — со взглядом, спокойным не под стать прозвищу — дёргает за рычаг в стене; камни с неприятным скрежетом вдавливаются внутрь, открывая ход. — Чужачка, значит, — кивает Стрела и переступает порог; солнце в зените — но в подземелье темно и прохладно, будто глубокой ночью. — Оно точно того стоит? Вам-то проще будет, но… — Стоит. Говорит Огненная — будто топором рубит; даже перебивать не стесняется. Так она ведёт себя каждый раз, когда другие больно близко к её планам подбираются — а рисковать собственной головой Стреле не очень-то хочется. — Будет трудно, — несмело продолжает она. — Они ведь даже не ведут летописи своих родов: встретишь такую — и гадай, кто она да откуда, чем праматери промышляли. — Дикие, что с них взять. Стрела ухмыляется, остановившись и оглянув её цепким взглядом — хоть и едва ли может разглядеть что-то, кроме свисающего на лицо края капюшона. — Ну разумеется.***
— Пора отнести матушке: пусть видит, что не зря платит за учение. Фланнаха встаёт, отряхнув расшитые бисером широкие штаны. Несколько пятен от краски всё же осталось; картину, дабы сберечь от неуклюжих девичьих рук, наставница берёт сама. Вымощенная белыми камнями дорожка ведёт через сад, и Идомия то и дело вглядывается в переплетенья деревьев; пару раз даже оборачивается, едва посреди зелени ей чудится юношеская шляпка — белоснежная, похожая на едва распустившийся цветок каллы. Они наконец заходят; перво-наперво видит Идомия висящую на стене саблю с украшенной рукоятью. То ли для убранства пышного, то ли для устрашения — но сражались ею едва ль хоть раз. Второй попадается на глаза та самая шляпа, которую она так тщательно высматривала — не сразу Идомия замечает под нею стройного, закутанного в шёлк юношу. Руки в тонких перчатках сжимают пяльцы. — Как некстати она отошла; что ж, оставим картину здесь. Да, говори, что хотел, — добавляет она, увидев, как шляпа юноши клонится вниз. Наставница, прислонив картину к стене, невольно улыбается: то ли в роду этом все без слов друг друга понимают, то ли знатному и впрямь одного кивка хватает, чтобы заявить о чём-то. — Восхитительно, — он поднимает голову, и Идомия наконец может рассмотреть его лицо. — Я потрясён вашим мастерством, милая кузина — как и вашим, любезная наставница. Не расскажи ей это заранее — не признала бы в нём Идомия родню своей ученицы: кожа у юноши едва темнее бронзы, а глаза будто буйная трава, что сквозь любую землю пробьётся, сколько ни выпалывай. На вид он благочестив, как и положено знати: высокий воротник, свисающая с края шляпы полупрозрачная ткань. Право, от знатности рода Тиэрна лишь благочестие и осталось — да несколько имён дальних-дальних прародительниц, вписанных в летописи за заслуги, которые уж мало кто помнит. — Атте́о Идомия, — представляется она, как заведено, полным именем: в нём, как и в жизни, род всего превыше. — А вы — Тиэрна... — Та́лис, — заканчивает за него Фланнаха и оборачивается в сторону наставницы. — Что ж, позвольте проводить вас до ворот: любезничать и матушку ждать мы так до вечера можем. Однако, едва они собираются повернуть назад, в дверях появляется фигура, высокая и сгорбленная. Тиэрна Хивэ́ль — та же Фланнаха, но с поджатыми губами и морщинами, рассекающими лицо, словно трещины на иссохшей пустынной земле, — молча оглядывает Идомию. Руки её — узловатые терновые ветви — сжимают конверт, на котором алеет печать дома Аунан.
