Заметки о культовом романе Оруэлла

      Социалисты, ненавидящие Оруэлла, любят упрекать его в том, что роман «1984» является плагиатом «Мы» Замятина. По такому обвинению сразу видно, что социалисты не видят дальше собственного носа, то есть не видят дальше собственного социализма: раз оба романа являются антисоциалистическими — следовательно, первый плагиат второго, ведь первый вышел раньше, что там, что там есть тоталитарное государство с общими символами. Понятное дело, что такие люди легко перепутают полицейского и бандита по той причине, что у обоих у них в руках присутствует пистолет.       Начать стоит с того, что Ангсоц — это деконструкция Единого Государства Замятина. Если кратко, то мир Замятина — это действительно мир стали и бетона и мир марширующих фанатиков, одинаковых с лица; мир Оруэлла — это мир ворующей лицемерной бюрократии, мир нищеты, мир грязи, где официальные лозунги лишь делают апелляцию к великим идеям, а на деле настоящих фанатиков (как Сайм) репрессируют, потому что власти нужны невежественные дураки.       Я приведу отрывки из Оруэлла, где видна эта полемика: Как узнать, сколько тут лжи? Может быть, и вправду средний человек живет сейчас лучше, чем до революции. Единственное свидетельство против — безмолвный протест у тебя в потрохах, инстинктивное ощущение, что условия твоей жизни невыносимы, что некогда они наверное были другими. Ему пришло в голову, что самое характерное в нынешней жизни — не жестокость ее и не шаткость, а просто убожество, тусклость, апатия. Оглянешься вокруг — и не увидишь ничего похожего ни на ложь, льющуюся из телекранов, ни на те идеалы, к которым стремятся партия. Даже у партийца большая часть жизни проходит вне политики: корпишь на нудной службе, бьешься за место в вагоне метро, штопаешь дырявый носок, клянчишь сахариновую таблетку, заканчиваешь окурок. Партийный идеал — это нечто исполинское, грозное, сверкающее: мир стали и бетона, чудовищных машин и жуткого оружия, страна воинов и фанатиков, которые шагают в едином строю, думают одну мысль, кричат один лозунг, неустанно трудятся сражаются, торжествуют, карают — триста миллионов человек — и все на одно лицо. В жизни же — города-трущобы, где снуют несытые люди в худых башмаках, ветхие дома девятнадцатого века, где всегда пахнет капустой и нужником. Перед ним возникло видение Лондона — громадный город развалин, город миллиона мусорных ящиков, — и на него наложился образ миссис Парсонс, женщины с морщинистым лицом и жидкими волосами, безнадежно ковыряющей засоренную канализационную трубу. … Он снова окинул взглядом зал. Почти все люди были уродливыми — и будут уродливыми, даже если переоденутся из форменных синих комбинезонов во что-нибудь другое. Вдалеке пил кофе коротенький человек, удивительно похожий на жука, и стрелял по сторонам подозрительными глазками. Если не оглядываешься вокруг, подумал Уинстон, до чего же легко поверить, будто существует и даже преобладает предписанный партией идеальный тип: высокие мускулистые юноши и пышногрудые девы, светловолосые, беззаботные, загорелые, жизнерадостные. На самом же деле, сколько он мог судить, жители Взлетной полосы I в большинстве были мелкие, темные и некрасивые. Любопытно, как размножился в министерствах жукоподобный тип: приземистые, коротконогие, очень рано полнеющие мужчины с суетливыми движениями, толстыми непроницаемыми лицами и маленькими глазами. Этот тип как-то особенно процветал под партийной властью. … О’Брайен подошел ближе к койке. — Навеки! — повторил он. — А теперь вернемся к вопросам «как?» и «зачем?». Вы более или менее поняли, как партия сохраняет свою власть. Теперь скажите мне, для чего мы держимся за власть. Каков побудительный мотив? Говорите же, — приказал он молчавшему Уинстону. Тем не менее Уинстон медлил. Его переполняла усталость. А в глазах О’Брайена опять зажегся тусклый безумный огонек энтузиазма. Он заранее знал, что скажет О’Брайен: что партия ищет власти не ради нее самой, а ради блага большинства. Ищет власти, потому что люди в массе своей — слабые, трусливые создания, они не могут выносить свободу, не могут смотреть в лицо правде, поэтому ими должны править и систематически их обманывать те, кто сильнее их. Что человечество стоит перед выбором: свобода или счастье, и для подавляющего большинства счастье — лучше. Что партия — вечный опекун слабых, преданный идее орден, который творит зло во имя добра, жертвует собственным счастьем ради счастья других. Самое ужасное, думал Уинстон, самое ужасное — что, когда О’Брайен скажет это, он сам себе поверит. Это видно по его лицу. О’Брайен знает все. Знает в тысячу раз лучше Уинстона, в каком убожестве живут люди, какой ложью и жестокостью партия удерживает их в этом состоянии. Он понял все, все оценил и не поколебался в своих убеждениях: все оправдано конечной целью. Что ты можешь сделать, думал Уинстон, против безумца, который умнее тебя, который беспристрастно выслушивает твои аргументы и продолжает упорствовать в своем безумии? — Вы правите нами для нашего блага, — слабым голосом сказал он. — Вы считаете, что люди не способны править собой, и поэтому… Он вздрогнул и чуть не закричал. Боль пронзила его тело. О’Брайен поставил рычаг на тридцать пять. — Глупо, Уинстон, глупо! — сказал он. — Я ожидал от вас лучшего ответа. Он отвел рычаг обратно и продолжал: — Теперь я сам отвечу на этот вопрос. Вот как. Партия стремится к власти исключительно ради нее самой. Нас не занимает чужое благо, нас занимает только власть. Ни богатство, ни роскошь, ни долгая жизнь, ни счастье — только власть, чистая власть. Что означает чистая власть, вы скоро поймете. Мы знаем, что делаем, и в этом наше отличие от всех олигархий прошлого. Все остальные, даже те, кто напоминал нас, были трусы и лицемеры. Германские нацисты и русские коммунисты были уже очень близки к нам по методам, но у них не хватило мужества разобраться в собственных мотивах. Они делали вид и, вероятно, даже верили, что захватили власть вынужденно, на ограниченное время, а впереди, рукой подать, уже виден рай, где люди будут свободны и равны. Мы не такие. Мы знаем, что власть никогда не захватывают для того, чтобы от нее отказаться. Власть — не средство; она — цель. Диктатуру учреждают не для того, чтобы охранять революцию; революцию совершают для того, чтобы установить диктатуру. Цель репрессий — репрессии. Цель пытки — пытка. Цель власти — власть. Теперь вы меня немного понимаете? Этот сеттинг различается даже на уровне эстетики — все иллюстрации «Мы» показывают по-своему красивых людей, бритых, в технологической одежде, на фоне цитаделей стали, стекла и бетона — над которыми пролетают огромные цеппелины. Иллюстрации к «1984» показывают грязь, серость, колючую проволоку и неприятную рожу Большого Брата. Теперь я проведу сравнение: • Мир Замятина апеллирует к тому, что подобный идеал противен человеческой природе; Оруэлл к тому, что такой идеал — лицемерное прикрытие для всего самого плохого в человеческой природе. • Мир Замятина благополучно устроен в материальном смысле, мир Оруэлла — это нищета, где правящий слой живёт всего лишь чуть лучше, чем нормально. • В мире Замятина большая часть населения верит в идеалы Единого Государства и живёт по ним; в мире Оруэлла в них не верит никто, кроме пассионарных фанатиков, которых репрессирует сам же режим. Правящий слой прекрасно понимает, что эта система насквозь лицемерная; у внешней партии в голове абсолютная каша, для пролов же вообще считается вредным интересоваться партийной доктриной. • В мире Замятина прогресс действительно используется для блага своих членов, пусть при этом происходит тотальный контроль всех сфер жизни; в мире Оруэлла прогресс искусственно тормозится и допускается лишь в тех сферах, где он позволяет правящему слою обезвреживать внешнюю партию, слой населения, который, согласно её теориям, наиболее для неё опасен. • Мир Замятина может быть по-своему привлекателен. Хотя каждому из нас отвратительна идея тотального контроля всех сфер жизни, мы готовы смириться с контролем, если он приводит к повышению нашего материального благополучия. Мы готовы выбрать «сытое рабство» и отвергнуть «голодную свободу». Мир Оруэлла — это нищета и рабство даже для самих членов внутренней партии; просто они от этого сектантства получают религиозный экстаз. • Мир Замятина всё психологическое напряжение, всё возможное недовольство сливается на постройку космического корабля; мир Оруэлла ведёт регулярную постоянную войну с окружающими странами ради этой же цели. Первое никому не вредит, в отличие от второго. • Насилие в мире Замятина используется для организации «ультрарационального порядка», в который многие верят. Насилие в мире Оруэлла используется для того, чтобы защитить правящий класс и его право бесконечно паразитировать на населении. • Мятеж в мире Замятина осуществляется идейными противниками режима, которые отдают предпочтение пассионарному хаосу под лозунгом «последней революции не бывает» — ради этих целей они готовы вредить ни в чём не повинным людям. Мятеж в мире Оруэлла — это постановка внутренней партии для того, чтобы оправдать свои репрессии. • Правящий режим в мире Замятина совершенно искренне желает перевоспитать мятежников, ради чего производят им лоботомию. Правящий режим в мире Оруэлла делает это ради садизма и чтобы потом провести демонстративный суд. • Да хоть секс. Секс в мире Замятина регулируется ради того, чтобы избежать всех осложнений, с ним связанных. Секс в мире Оруэлла регулируется ради того, чтобы насиловать наиболее опасный для партии слой. • В обоих мирах есть люди, находящиеся вне досягаемости режима. Вот только у Замятина это дикари, живущие за пределами силовых полей, сами силовые поля при этом не убивают, а всего лишь отпугивают. У Оруэлла подавляющее большинство жителей подобных империй влачат животное существование, жители периферийных территорий ещё и страдают от постоянной войны. • Предельный идеал мира Замятина — это кто-то вроде дуниан из цикла Скотта Бейкера «Второй Апокалипсис» [1]; у Оруэлла — это либертины из книжек де Сада (для внутренней партии) [2] и послушные простофили для всех остальных. Потому, когда вам социалисты скажут, что Оруэлл — плагиатор, смейтесь над ними.