Заметки о культовом романе Оруэлла

      Вопрос об эффективности плановой экономики стал притчей во языцех, но, судя по практике, о ней можно сказать следующее: хотя плановая экономика может с помощью «диктатуры развития» за короткие сроки вытащить общество из аграрного состояния в индустриальное и в постиндустриальное, в дальнейшем экономика становится слишком сложной, чтобы ею можно было управлять с помощью госплана — потому, как показывает пример Китая, в этот план требуется внедрять рыночные элементы для отлаживания его эффективности, которая в свою очередь измеряется главным образом тем, насколько богато живёт его население — сколько благ оно может себе позволить сверх необходимого для выживания. То есть слова «блат» и «дефицит» все должны забыть.       Такая структура называется «корпоративным государством» или, изъясняясь фашистской терминологией, «третьим путём». Он предполагает социал-солидаризм — объединение разных классов с противоречивыми интересами, каковые будут регулироваться диктатурой государства именно с целью гармоничного сосуществования (это ещё один классический фашистский принцип). Уточню, что слово «фашизм» не несёт здесь негативного окраса, оно используется исключительно в качестве технической характеристики. Классический марксизм же предполагает напротив — полное уничтожение буржуазии как класса (для этого не обязательно убивать их всех физически — достаточно, чтобы крупные частники за деньги добровольно-принудительно продали своё значимое имущество государству) и вообще всякое подавление социальных эгоистических частно-собственнических инстинктов (оные рассматриваются как своего рода змей-искуситель, обольщающий всю вселенную). Если корпоративное государство вырастает из марксистского государства, при этом его официальная идеология никак не меняется, то это, конечно же, приводит к двоемыслию по принципу — «частная собственность — это плохо, но у нас — это другое, разницу знать надо». В своё время на меня сильно повлиял историк и идеолог Александр Немировский (ака Могултай) — он рассматривал корпоративное государство при либерализированном демократическом управлении в качестве современного идеала — экономика как в Китае, выборы — как на Западе, идеология — как в государствах Древнего Ближнего Востока [1]. Если же партия корпоративного государства требует считать марксизм истиной, то приходится мириться с тем, что авторитарная власть требует разделять её догматическую (то есть не имеющую отношения к реальности, но провозглашаемую как нечто важное) официальную квазирелигию: в своё время многие вольнодумцы средневековья и нового времени (Мильтон, Ньютон) понимали, что нигде в Новом Завете не сформулирован триединый догмат, но были вынуждены на словах его разделять, иначе бы ими заинтересовались инквизиция или просто неравнодушные сограждане. Как предполагается, в обмен на материальное довольствие, такой недостаток государства можно ему простить.       Это что касается вопроса эффективности плановой экономики в целом и её отношения с корпоративным государствам и доктриной социал-солидаризма. Теперь, что мы видим у Оруэлла? Он был сторонником плановой экономики, утверждая, что её успех самоочевиден, вплоть до уклона в прогнозирование, что плановая экономика вытеснит все альтернативные экономические системы в будущем. Здесь я хотел бы упрекнуть Оруэлла в том, в чём он упрекал Бернёма: Оруэлл упрекал Бернёма в том, что тот пытается прогнозировать будущее, игнорируя тот факт, что многие современные процессы на деле могут обернуться чем-то иным в будущем. Как не сложно заметить, эта пушка в обе стороны стреляет — точно так в ответ на рассуждения на тему превосходства плановой экономики над альтернативой, можно сказать, что век спустя плановая экономика будет уступать и классическому буржуазному частному капитализму, и корпоративному третьему пути.       В «1984» мы видим нарочно неэффективную плановую экономику. Чтобы раскрыть эту тему, я должен рассказать вот что. Я вспомнил этот сеттинг Оруэлла в связи с тем, что мне попался ролик от правоверного коммуниста, где он признавался в том, что в СССР и вообще нигде-либо на планете так и не удалось построить идеалистический социализм [2]. Идеалистический социализм предполагает рабочую демократию, то есть наличие у рабочих коллективов возможности эффективно и перманентно влиять на госплан. Там автор указал, что в СССР все подвижки построить такую систему натыкались на объективную невозможность подобного — всё время было не до этого и всё время требовалось приносить интересы рабочих в жертву чему-то более важному: сперва индустриализация, потом Вторая Мировая, потом — Холодная война, необходимость кормить голодных птенцов-сателлитов… В результате госплан главным образом спускался сверху, стало быть не был эффективен для того, чтобы полнее реализовать интересы рабочих и вообще низших масс населения. В результате не удалось перегнать производство народных товаров, качество оставляло желать лучшего. Сами рабочие коллективы использовали все подвижки для того, чтобы удовлетворить свои узко-корыстные интересы, так как понимали, что их субъектность шатка и ничем материально не обеспечена. Короче говоря, если свести эту мысль до наиболее простой формы, то можно сказать так: «в СССР танков было больше, чем жигулей по той причине, что вокруг — кольцо врагов и голодных птенцов». Так как у руководства страны не было объективной возможности привлекать население к управлению и материально обеспечивать их политическую и социальную субъектность, то низы, пролы, сами к этому не стремились и все предоставленные возможности, опять же, тратили лишь на узко-эгоистичные интересы. Сам автор ролика сделал вывод, что коммунисты будущего должны учитывать эту ошибку. Я же сделал вывод о том, что идеалистический социализм невозможен в принципе в рамках обозримой перспективы, так как требует невыполнимых условий для своего существования (главное из которых — это существование в мире, в котором не будет внешних врагов или по крайней мере конкурентов).       Интересно заметить, что представление об идеалистическом социализме сложилось в эпоху развития классического марксизма до Второй мировой. Эта концепция предполагала, что социалистическая революция пройдёт одновременно по всем промышленно развитым странам, которые уже объединены в некоторый интернационал благодаря уже существующей глобализации. Во время пролетарских революций и после них эти интернациональные связи усилятся и таким образом возникнет то самое всеобщее братство рабочих. Буржуазия при этом потеряет в силе по самой своей природе — она будет экономически неэффективна, в то время, как новая передовая плановая экономика будет качественно более эффективна. Вплоть до того, что сами буржуи признают свою слабость и просто продадут своё имущество государству за большие деньги. Буржуазия представлялась в рамках самого раннего идеалистического марксизма, как субъект заведомо более слабый, которого стоит только толкнуть, и он упадёт. Как мы видим, Дух Мировой истории был не на стороне марксистов.       В реальности же плановая экономика возникла в качестве диктатуры развития именно в тех странах, которые нуждались в переходе от аграрного общества в индустриальное. Так как требовалось производить индустриализацию, то место для рабочего самоуправления не оставалось. Идеалистический марксизм предполагал, что индустриализация (не только материально-техническая, но и политическая, психологическая и т.д.) плановой экономике вообще не потребуется — она уже была произведена буржуазией и рабочее самоуправление придёт на всё готовенькое. Ещё идеалистический марксизм предполагал, что современный ему Запад (континентальная Европа, Англия и США) будет единственным полноправным политическим субъектом на земном шаре, единственным владельцем большого пистолета, которому не будет равных. Стало быть, ему не нужно будет тратить много сил на оборонную промышленность. Сперва он сам встанет на ноги как единое государство рабочих, после чего сможет постепенно переделывать по своему образу и подобию все окружающие сообщества, которые находятся на аграрном уровне, стало быть они не в состоянии противостоять его единой армии как равные субъекты. В реальной жизни плановую экономику самостоятельно с нуля удалось создать главным образом там, где буржуазия отсутствовала, как сформированный и устоявшийся класс. В странах, где она уже устоялась, гораздо более соблазнителен был тот самый фашистский принцип третьего пути — классовый солидаризм. Только представьте, в какой-нибудь стране, где уже существует современное буржуазное общество, некие коммунистические экстремисты начнут душить буржуазию как класс. Это сразу приведёт как минимум к падению уровня жизни и ещё большему нарастанию фанатизма любого рода и общей напряжённости, в том числе к раскрытию окна Овертона в сторону нормализации насилия — ведь нож будет занесён над курицей, которая несёт золотые яйца — с точки зрения большей части общества эти коммунисты будут восприниматься как враги рода людского, и тогда такое общество легко будет зиговать под свастикой (которую легко проплатят буржуи). В аграрном обществе никакой буржуазии не было, потому сопротивляться приходилось правящим классам прошлой эпохи, а потом — враждебному окружению, куда входили классические капиталисты, фашисты и «неправильные» социалисты. «Неправильные» социалисты — это угроза для молодого социалистического государства не меньшая, чем все остальные — по той причине, что глобализации, которую создала по первоначальному марксистскому сценарию буржуазная цивилизация, здесь просто не существует. Какой ещё интернационал, когда здесь нет пролетариев, много крестьян, которые по своему менталитету находятся на уровне средних веков? У них как раз растёт национальное самосознание. В ходу тут будут этнические чистки, припоминание всяких обид, кровная месть и тому подобный свинотрах, вплоть до каннибализма и геноцида. В таких в условиях даже самое благожелательное социалистическое правительство (в реальной жизни оно скорее будет предаваться произволу и даже откровенному вредительству) просто не сможет создать то самое эффективное самоуправление рабочих, следовательно, оно не сможет построить идеалистический социализм. Чьё место займёт какая–нибудь альтернатива, как показывает пример СССР и Китая. Такова реальная жизнь и, стало быть, любое верование в то, что идеалистический социализм возможен в рамках современного общества — это форма догматической квазирелигии.       Вернёмся теперь к сеттингу «1984». Здесь мы видим такой же идеалистический социализм, но в обратную сторону — я буду называть его отрицательно идеалистическим социализмом — он эффективен, но в обратную сторону — он отрицательно эффективен, если изъясняться на языке двоемыслия. Его экономика специально так сконструирована, чтобы держать население в состоянии кромешной нищеты и этой нищетой обеспечивать полную политическую безучастность пролов. Это промышленное государство, но его экономика идёт только на то, чтобы держать силовой аппарат и одновременно вкладываться в военную промышленность. Подобно идеальному социализму догматических марксистов, этот отрицательный социализм может существовать только в условиях, когда весь внешний мир им способствует. В первую очередь, когда у властолюбивых партийцев функционирует свой интернационал. Смотрите сами: что будет, если одно из этих государств решит измениться? Оно по-прежнему будет вынуждено тратить огромные ресурсы на то, чтобы воевать с другими государствами, если оно будет воевать с другими государствами более эффективно, то это приведёт к тому, что они пустят в ход ядерное оружие и отбросят это государство в развитии. Если правительство, скажем, Океании захочет поднять эффективность плановой экономики путём внедрения труда элементов крупного частного бизнеса, то, с большой степенью вероятности, будет разрушено общее экономическое пространство и это приведёт к распаду империи. Прекращение репрессий также приведёт к распаду политического единства и, возможно, также к распаду империи. А она не может этого допустить, так как рядом находятся две другие, населённые агрессивными шовинистами. Как подчёркивает Оруэлл, идеология всех трёх империй зла рассматривает истребление и порабощение всех чужаков как высшую добродетель. Распад одной из империй привёл бы к нарушению принципа «война — это мир», война снова станет опасной в глобальном геополитическом плане. Таким образом, если внутренняя партия будет кем-то свергнута, то этот кто-то будет вынужден ради сохранения своего государства стать таким же драконом, потому что рядом бродят два другие дракона. Если свергнуть власть партии сразу во всех трёх странах, то это приведёт к утрате единого геополитического пространства и к распаду этих империй на множество враждующих частей. При такой раздробленности, конечно, у человечества появится шанс создать новую цивилизацию, но он будет чрезвычайно далёк — перед ним будут идти постоянные войны, мрак, нищета, затем — восхождение новых империй, которые легко могут прийти в конечном итоге к такому же состоянию. Добавим сюда такой важный момент, как производство огромного количества ядерного оружия. Как мы помним, большая часть населения всех трёх империй живёт в нищете, но при этом она избегает и репрессий, и непосредственной войны. В случае краха системы, большая часть населения окажется втянута в феодальную средневековую ядерную войну. Как вам такая альтернатива ангсоца? Таким образом ужас ангсоца — это космический ужас: сам мир устроен так, что альтернатива ангсоца качественно ещё хуже, чем сам ангсоц. Это в свою очередь причина, почему отрицательная эффективность ангсоца одновременно является эффективной в положительном смысле — он существует как концепция внутри своего собственного мира, целиком подчиняется его закономерностям и играет на то, чтобы быть наилучшей альтернативой в сравнении с худшими. Есть такая фраза: «оптимист считает, что он живёт в лучшем из миров, пессимист — разделяет это же мнение».       Если исходить из того, что репрессии в адрес внешней партии необходимы для того, чтобы удерживать политическое пространство, без которого империя развалится, то мысль Уинстона, что ангсоц существует ради общественного блага, оказывается не такой уж и неправильной — в соответствии с принципами двоемыслия, она также по-своему верна. Оруэлл не стал развивать эту тему, потому как желал изобразить внутреннюю партию абсолютным злом, но если бы он ввёл подобную мысль, то получилось, что партия — это зло, конечно, реальное и ужасное, но при этом необходимое с точки зрения сеттинга. Альтернатива ангсоца — это феодальная раздробленность и ядерная война.       Интересно здесь вспомнить злодеев де Сада, которые признавались, что они являются законченными злодеями, но при этом утверждали, что зло объективно необходимо для существования мира. Можно вспомнить гностика Василида, который утверждал, что в один момент материальный мир будет запечатан с точки зрения божественной Плеромы. В таком состоянии несовершенный материальный мир может существовать вечно, но если его обитатели пожелают сделать его лучше, то именно в этот момент их постигнет окончательный крах и апокалипсис [3]. Наконец можно сравнить сеттинг Оруэлла с сеттингом Лавкрафта — оба этих мира существуют по объективным принципам, которые фундаментно враждебны человечеству, и ужас и безумие постигнут всякого, кто их сможет осознать. Очевидно, если бы Оруэлл был до конца последователен, то он должен был бы превратить Унистона в члена внутренней партии — О’Брайн открыл бы ему, что они живут в лучшем из миров, на пальцах объяснив, что альтернатива их режиму — это перманентная феодальная раздробленность, ядерная война и тому подобные ужасы, которые сделают жизни большей части населения трёх империй объективно гораздо хуже, чем они живут сейчас. О’Брайн объяснил, что всё их мышление и все ужасы их режима объективно необходимы в силу внешней среды и полностью на ней замыкаются. Осознание этой истины окончательно бы сломало Уинстона и заставило его сублимировать всю собственную боль и собственное отчаяние на пытках жертв режима, превратив его в кромешного фанатика ангсоца, гораздо более ужасного, чем многие другие. Тут можно вспомнить концовку повести Лавкрафта «Тень над Инсмутом», где главный герой сперва встречается с отвратительной расой рыболюдей, которые приносят кровавые жертвы своим демоническим богам, герой в ужасе, но в конце примыкает к ним и с радостью опускается под воду, чтобы вечно жить в их подводном городе среди величия и чудес. Во вселенной космического ужаса единственный способ перестать бояться — это слиться с космическим ужасом воедино. Как говорили злодеи де Сада, в насквозь порочном мире благодетелен только порок. В мире, где зло — необходимость, злодеяния перестают быть поводом для личной вины, оно всего лишь вопрос выживания — прямо как поедание животных.       Сам Оруэлл не стал радовать нас подобной концовкой потому, что желал представить внутреннюю партию абсолютным злом, которое не вызывало бы ни капли сочувствия — в то время, как если бы он разыграл подобный ход событий, то у внутренней партии появился бы свой оттенок трагизма, как и у тёмного Уинстона (зря что ли Оруэлл рисовал нам его фантазии на тему убийства Джулии?). Самого Оруэлла могли бы тогда на полном серьёзе обвинить в фашизме — ведь всякий фашист считает, что он живёт в мире, в котором борьба, война, террор и диктатура необходимы для выживания, и если их не будет, то жизнь большей части населения станет объективно хуже, каким бы мерзким не был бы при этом сам агрессивный стереотипный фашизм как таковой.