Ритуал

Вся его жизнь — образец благовоспитанности, на котором нет ни пятнышка. Единственная ошибка, совершённая им за всю жизнь, — это вы! Лань Сичэнь Вэй Усяню про Лань Ванцзи . Вэй Усянь смеется в губы Лань Ванцзи, когда тот мимоходом оставляет на его губах поцелуй. Они часто делают так — целуются мимолетно, но совсем нескромно, не таясь и не пытаясь сделать вид, что этого не было. Но всё же стараются делать это наедине, потому что: — Твой дядя опять пытается убить меня взглядом, — ворчит Вэй Усянь, сидя за столом в библиотеке, где он пытается вытащить хоть что-то из бесмыссленного древнего трактата. — Ему не нравлюсь я или то, что я погубил благонравного Второго Нефрита?.. Лань Ванцзи вдруг замирает, глядя на Вэй Усяня, потом садится рядом за стол, смотрит перед собой и спрашивает тем тоном, которым скрывает страх: — Ты думал, что я такое?.. Вэй Усянь на мужа смотрит с интересом, чуть поднимает бровь и говорит: — Мой Лань Чжань. Мое сердце. Моя душа. Мой человек, к которому я вернусь с того света столько раз, сколько придется, чтобы мы оба поверили в счастливый конец для нас. Лань Ванцзи смотрит на него строго. — Шутки о смерти в Гусу Лань запрещены? — с притворной легкостью уточняет Вэй Усянь. — Мне плохо от них, — просто говорит Лань Ванцзи. И у Вэй Усяня внутри всё переворачивается. Он подается вперед, хочет повиниться, пообещать, сказать, поклясться, но Лань Ванцзи чуть качает головой и говорит: — Тебе от них легче. Шути, но не покидай меня. — Клянусь! — торжественно поднимает три пальца Вэй Усянь и спрашивает мягко: — Что ты имел в виду? Потому что я, конечно, был прав, но сказал не то, что ты ждал. Ты… человек. Мужчина. Заклинатель. О чем ты говорил?.. — Я заклинатель, — говорит Лань Ванцзи. — Я — идеальный заклинатель. Вэй Усянь хмурится, разглядывая его, потому что не в привычках Лань Ванцзи хвалиться так. Что-то подобное мог выдать Вэй Усянь в своей прошлой жизни. Да и повод у него был — он был талантлив безмерно, силен, умен, красив… Чем не идеальный заклинатель?.. Вот только… вот только… почему по спине холодок бежит?.. Да еще и Лань Ванцзи смотрит так пронзительно, тревожно… испуганно. — О чем ты?.. — тихо говорит Вэй Усянь. Лань Ванцзи отводит взгляд, потом и вовсе глаза закрывает, а потом говорит тихо: — У двух братьев ордена Гусу Лань были две… невесты. Одна девушка была нареченной, вторая — лишь любимой. Он замолкает, словно эта короткая речь уже выпила все его силы. А говорить явно еще долго. Вэй Усянь вздыхает и помогает, чем может: — Но члены клана Гусу Лань влюбляются раз — и на всю жизнь. И нареченная стала женой… а любимая?.. — Сбежала, — говорит тихо Лань Ванцзи. — И ушла бродить по миру с другим, с тем, кого выбрала и назвала мужем. Вэй Усянь смотрит перед собой, потому что, кажется, начинает понимать. Но важней другое. Важней то, что хочет сказать ему Лань Ванцзи о себе. История матери Вэй Усяня — любимой — может и подождать, да? Он узнает ее потом, когда будет время, когда они будут готовы об этом говорить… Ну зато понятно, чего старик Лань до сих пор не женился и чего так злится на Вэй Усяня. Ладно. Не время. — Нареченная стала женой? — спрашивает Вэй Усянь. — Стала, — кивает Лань Вацнзи, — а потом… Он выдыхает, а потом открывает глаза и смотрит на Вэй Усяня, словно хочет, чтобы тот без слов его понял. И хочется понять его. Очень хочется. Вэй Усянь нежно касается щеки своего мужа и просит: — Напиши. Так будет легче?.. — Никак не будет легче, — тихо говорит Лань Ванцзи. — Был ритуал. Ритуал, сотворенный давно. Та, что прошла его… менялась. Он смотрит в глаза Вэй Усяня, а тот вздыхает, переползает на его колени, позволяя обнять и спрятать лицо у себя на шее, слушает едва слышное: — Я читал записи. Так много записей. Так много… неудач. Ни у кого не получалось идеально. Чтобы вытащить всё самое лучшее. Чтобы родился идеальный по силе ребенок — уже в младенчестве способный. Лань Ванцзи трясет. Вэй Усянь гладит его спину, перебирает волосы, а потом говорит холодным голосом: — Значит, твои предки просто брали и проводили на женщинах ритуал, надеясь получить идеального ребенка. Идеального заклинателя, да? Самого совершенного, самого невероятного, красивого и сильного. И насколько это было добровольно? Насколько сами женщины понимали, на что обрекают своего ребенка этим? Сколько было неудач?.. — Много, — выдыхает Лань Ванцзи. — И всегда это было добровольно. И только с четвертым или пятым ребенком. Дети… не выживали. — Ритуал сочли слишком опасным и запретили? — опасным голосом уточняет Вэй Усянь. — Да, — шепчет ему в кожу Лань Ванцзи. — Но учитель моего… учитель Цинхэн-цзюня нашел его и доработал. Он уговорил наследников на эксперимент. Нужно было… чтобы и отец, и мать… и… нареченной дали сонное зелье. Лань Ванцзи вцепляется в Вэй Усяня накрепко, а тот, на миг закаменев всем телом, почти силой заставляет себя расслабиться, продолжает успокаивающе гладить Лань Ванцзи и почти буднично говорит: — Когда твоя матушка узнала, что с ней сотворили, она убила учителя Цинхэн-цзюня, но было уже поздно?.. Она была беременна?.. — Сичэнем, — соглашается Лань Ванцзи. — Но он родился… слабым. И они решили попробовать снова. И родился я. Лань Ванцзи был… идеальным. Без шуток. Вэй Усянь всегда это знал, всегда это видел — чувствовал почти. А сейчас он узнает, что это — всё это — было порождено странным ритуалом, который исковеркал жизни?.. — Цинхэн-цзюнь ушел в затвор после твоего рождения? — уточняет Вэй Усянь. — Да, — просто говорит Лань Ванцзи. — Я был… хорошим вариантом. Вэй Усянь резко отстраняет мужа от себя, смотрит в его полные боли глаза и приказывает: — Никогда. Никогда не смей думать, что я полюбил не твою душу, а твое тело. У тебя, конечно, потрясающее тело, и я его обожаю, но еще я обожаю твое сердце, я люблю твое доброе честное сердце, я люблю твою невероятную душу, а твоя сила воли… она меня настолько поражает, что я всё еще считаю тебя нереальным. И ничто из этого не рождено из твоего золотого ядра или твоего тела. — Но, — хмурится Лань Вацнзи. И Вэй Усянь его просто целует, затыкая и заставляя выбросить лишние мысли из головы. А потом они долго сидят, прижавшись лбом ко лбу, когда Лань Ванцзи снова начинает говорить: — Они сочли меня идеалом. И растили идеалом. Без глупостей и излишеств. — А ты оказался самым невероятным и прекрасным, но человеком, — вздыхает Вэй Усянь. — Мне жаль, Лань Чжань, мне бесконечно жаль, что тебя окружали такие идиоты. А сейчас мы собираемся и едем в Пристань Лотоса. Потому что никто решительней и уверенней не умеет доказывать, что ты такой же недоумок, как и все живущие в этом мире, чем Цзян Чэн. Лань Ванцзи издает странный звук, похожий на недоуменный смешок, и уточняет: — Я этого хочу?.. — Понять, что ты не идеал, а человек? — уточняет мягко в ответ Вэй Усянь. — Ты мне скажи. Лань Ванцзи коротко целует его и говорит: — Я этого хочу. — Тогда собери наши вещи, — просит Вэй Усянь. — Я пока уберу книги и бумаги на места. Хорошо, мое сердце?.. — Да, — снова еще раз целует его Лань Ванцзи, и Вэй Усянь скатывается с его колен. — Я соберу вещи. Он — его самый невероятный человек — уходит из библиотеки под нежным взглядом Вэй Усяня, не видя, как тяжелеет этот взгляд, как всполохами мечется там алое, грозя уничтожить всё и вся. И хорошо, что не видит. Вэй Усянь приходит к Лань Цижэню. Он знает, отчего старый учитель Лань невольно тянется к мечу и позволяет ему эту слабость, этот страх, говорит: — Кто еще знал, что сотворили с матерью Лань Ванцзи?.. Кто еще знает про… ритуал?.. — Что? — пытается изобразить непонимание Лань Цижэнь, но сдается под властным темным взглядом Старейшины Илин, говорит: — Он сказал. — Конечно, — просто кивает Вэй Усянь. — Конечно, он сказал. Он же идеальный. — Был бы, если бы не ты!.. — фыркает Лань Цижэнь. — Ты испортил всё. Ты сломал его суть. — Показал ему, что он — человек, вы хотите сказать? — лениво уточняет Вэй Усянь. — И да, к слову, каково это — знать, что второй идеальный заклинатель родился не от вас?.. Над моей матушкой тоже ведь был проведен тот ритуал, только она сбежала, да?.. Лань Цижэнь молчит и смотрит почти с ненавистью. И в его взгляде, в лице, в том, как вздрогнул он… этого достаточно. — Знали те тридцать три старейшины, — просто говорит Вэй Усянь. — Лань Сичэнь знал, потому что от главы ордена скрыть такое — преступление. Может, он не знал до смерти Цинхэн-цзюня, но потом его посвятили. И знали вы. Знали, что было сотворено, знали, почему Лань Ванцзи… такой. Знали… — У нас почти получилось, — просто говорит Лань Цижэнь. — У вас больше никогда не получится, — отвечает спокойно Вэй Усянь. — Или я — не Старейшина Илин. Мной наложен запрет. И — о — если знать, как искать, то можно найти… следы. Я нашел. Тот, кто попробует снова, сдохнет. В его глазах полыхает огонь, и Лань Цижэнь почти отшатывается. Вэй Усянь удовлетворенно кивает и говорит: — Никто не вправе делать из настоящего живого человека идеал. Человек должен жить, а не служить примером. Я забираю Лань Чжаня на несколько лун из Облачных Глубин. Возможно… мы вернемся. Вэй Усянь хмыкает и уходит помогать мужу собирать вещи. А уже в Пристани Лотоса, гладя заснувшего во хмелю мужа по голове, он позволяет себе… слезы. — Что случилось? — спрашивает сидящий рядом Цзян Чэн. — Кто-то умер? Или кто-то не умер, но ты очень надеялся?.. — Чэн-Чэн, — тихо говорит Вэй Усянь, — я тут узнал, что был такой сильный да удалый потому, что над моей матушкой идиоты из Облачных Глубин провели ритуал. Чтобы получить, мать его, совершенного заклинателя!.. Он смеется грустно и утирает слезы. Цзян Чэн глубокомысленно отпивает вино, а потом говорит: — Ну ясно, чего ты такой долбанутый. И насчет Нефритов — тоже ясно всё. Радуйся, что у тебя теперь совершенно нормальное тело. Может, мозги в нем на место встанут. — А они уже встали, — хмыкает Вэй Усянь, гладя мужа по голове. — Ага, — кивает Цзян Чэн. — Кстати, а чего они своему совершенству устойчивость к выпивке не привинтили?.. — Может, потому, что идеал пить не должен? — хихикает Вэй Усянь и уточняет: — Он сейчас проснется и начнет буянить. А ты мне будешь помогать его ловить. Он милый, когда пьяный, но иногда ведет себя словно ребенок. Я с ним пьяным играл в салочки, кур воровал, надписи на заборах вырезал. Так что. Готовься. — Да я вообще знаю, что с тобой надо быть готовым к любым безумствам, — хмыкает Цзян Чэн. — Ладно. Приглядим за твоим… идеалом. А ты… с ритуалом что-то сделал?.. — Попробуют провести — сдохнут, — мило улыбается Вэй Усянь. — А они попробуют. Я очень жду смерти тридцати трех старейшин… минимум. Цзян Чэн смотрит на него оценивающе, переводит взгляд на Лань Ванцзи, потом всё же говорит: — Что же они с ним сотворили-то, что ты так крови жаждешь?.. — Однажды я выпью достаточно, — обещает Вэй Усянь, — а сейчас Лань Чжань уже начинает просыпаться. Лань Ванцзи, правда, садится, хмурится, оглядываясь по сторонам, смотрит внимательно на Цзян Чэна и спрашивает: — Враг?.. — Брат, — улыбается Вэй Усянь. — Брат — ему, зять — тебе, — уточняет Цзян Чэн. — А если бы враг?.. — Убил бы, — спокойно говорит Лань Ванцзи. — Но нельзя. Вэй Ин расстроится. А потом он встает и куда-то идет. Конечно, его приходится ловить. Зато утром, слушая ехидный пересказ главы Цзян о своих похождениях, Лань Ванцзи чувствует себя… человеком. И ловит теплый взгляд Вэй Усяня, мол, я же говорил. И кивает — говорил. И дышать как-то легче. Словно груз идеальности с человеческих плеч упал. Лань Ванцзи… нравится.