Дурочка

– Ну же, ну же, соплячка. – ухмыляется Сукуна. – Посмотри на меня. Король проклятий возродился. После двадцатого употреблённого пальца он наконец нашёл свой путь наружу и смог вырваться из навязанного ему сосуда. Он расправляет плечи и сжимает на пробу все четыре своих кулака. Замечательно. Кровавая каша с глазами у его ног остаётся недвижимой. Он присаживается на корточки и пытается поймать её взгляд. Кровавая каша, бывшая когда-то Итадори Юджи, смыкает приоткрытый рот, выталкивая наружу ещё одну порцию крови, которая медленно стекает по её щекам. Она не дышит, потому что ей нечем дышать, ведь Сукуна выбирался, разрывая ей лёгкие, и не хнычет от боли, потому что её диафрагма сейчас лежит где-то в метре от неё, обмотанная её кишками. Её ноги лежат поодаль, и всё, что сейчас отделяет ноги Юджи от остатков её корпуса – текстурный кровавый мурал знаменитого абстракциониста-экспрессиониста этой эпохи. Взгляд Юджи стекленеет, из распахнутого глаза скатывается безмолвная слеза, и когда Сукуна ловит её большим пальцем, она влажным холодом размазывается по подушечке. – Не сдавайся, принцесса. У тебя ещё столько всего впереди. Юджи медленно смаргивает ещё одну слезу. Интересно, думает Сукуна, она ещё может чувствовать боль, или гаснущее сознание только радует её остатками приятных воспоминаний напоследок. Например, как он с лёгкой издёвкой обещал сделать её королевой. Как нежно баюкал её спящую душу в своих руках, пока она находила несколько часов беспокойного сна на картонке за мусорным баком. Или как он помог ей выбраться из той обклеенной печатями комнаты в шаманьих закромах, где её собирались казнить. Он помог ей выжить. Обучил пользоваться магией, чтобы отбиваться от нагоняющих её тут и там шаманов. Показал, как различать следы проклятой энергии, в особенности – энергии его пальцев, чтобы она могла собрать их, один за другим, и помочь королю проклятий возродиться. Верни меня к жизни, и больше никто не посмеет и пальцем тебя тронуть, – шептал ей Сукуна, пока Итадори, измученная, с отбитыми внутренними органами, голодная, пряталась то от проклятий, то от шаманов, то от охотников за головами. Зачастую – от всех сразу. Верни меня к жизни, и ты больше не будешь ни в чём нуждаться, – уверял её Сукуна, когда Итадори в очередной раз обедала какими-то объедками с подносов в фастфуде, или когда замерзала, пытаясь поудобнее устроиться на ночлег на автобусной остановке. Красавица. Умница. Хорошая девочка. Проговаривал Сукуна вслух, когда она передавала ему контроль над телом, чтобы он, не боящийся холодной воды, мог выкупать её в реке посреди ноября. Ей ведь так отчаянно нужен был заступник. Сильный, могущественный, способный оградить её от непонятного ей мира шаманов, набросившегося на неё с требованием казни вместо приветственного поклона. Был тот мальчуган, Фушигуро, кажется, но что он мог? Так, поскулил немного, и затих, вовремя прижатый к ногтю верхами. Сукуна не мог не заметить, что Юджи ему приглянулась, и оттого ещё смешнее было наблюдать, как он иногда появлялся на горизонте с сомнительными предложениями. Давай спрячемся вместе. Я буду тебя защищать. У меня есть дом, где ты будешь в безопасности. Юджи, конечно, девчонка доверчивая, Юджи ему пару раз поверила. А потом их нашли, и, если бы не Сукуна, уродовал бы её смешное лицо широкий шрам от лба до подбородка. Если бы она вообще осталась жива. Так что теперь Юджи верит только ему одному, своему названному королю. – Не умирай так быстро, малышка. – нежно воркует Сукуна. Город вокруг них горит. Сукуна слышит, как выпадают из оплавившихся рам и со звоном разбиваются окна. Продолжают обрушиваться надломанные бетонные конструкции. Откуда-то из-под завалов слышатся стоны, но громче всего ревёт неудержимое пламя. Чумазая девчонка на земле вот-вот необратимо смешается с горелой грязью под его ногами. И, тем не менее, Фушигуро тоже оказался ему на пользу. В самом деле, Сукуна не уставал поражаться, насколько до нелепого сильными могли оказаться мимолётные человеческие чувства, но они по-своему двигали прогресс. Например, когда Сукуна договорился с Юджи разыграть, что берёт её в заложники и убьёт, если малой не достанет очередной палец, он сломя голову побежал штурмовать поместье клана Годжо. Пользователи безграничности, конечно, едва не стёрли его в порошок, и сам палец он не принёс – зато открыл, где именно он находится. Остальное Сукуна доделал сам. Больше Фушигуро на горизонте не появлялся. Пропитанный копотью, с неба сыплется чёрный снег и окрашивает тёмной крапинкой красные кеды Юджи и красный ворот её толстовки. Она бы, наверное, хотела впервые прикоснуться к Двуликому, только вот обе её руки аккуратно отделены от тела – одна по локоть, вторая по самое плечо. Сукуна, прорываясь наружу сквозь слои её врождённой защиты, хватался за них, как хватаются за ветки, взбираясь на дерево. Не его вина, что эти ветки оказались настолько слабы в сочленениях. За месяцы скитаний Итадори сильно осунулась. Недосып, недоедание, постоянное чувство опасности и преследования сделали её похожей на манекен. Некогда здоровая кожа ссохлась, глаза горели от голода и страха, как у бездомной кошки. Когда она ночью раздевалась по пояс в туалете круглосуточной закусочной, чтобы хотя бы обтереться смоченными в воде бумажными полотенцами, Сукуна её глазами видел проступившие прутья рёбер, практически оголившиеся ключицы, истощившиеся жгуты мышц на руках и прессе, и два тёмных, синеватых от холода соска – всё, что осталось от некогда приятной груди. Её душа превратилась в комок нервов. Она пыталась покончить с собой дважды. Один раз прыгнула с моста, и только собственная телесная выносливость помогла ей не разбиться о воду и выплыть. И на следующий день она решила довершить начатое и броситься под поезд – в последний момент вырвавший у неё контроль Сукуна пустил весь состав под откос. Это был первый раз, когда по её вине погибли люди, и не последний, если она не перестанет маяться дурью, – сказал ей тогда Сукуна. В ту ночь, как обычно, появившись в его владениях сразу после того, как её тело заснуло, душа Итадори спала, свернувшись у его ног в подножье трона на горе бычьих черепов. – Ты ведь хочешь жить, Итадори Юджи? – Сукуна смотрит в кажущиеся замершими золотистые глаза, и глаза, секунду назад прикрытые и сосредоточенные где-то на загробном мире, возвращаются из небытия и смотрят прямо на него. Он удовлетворённо улыбается. – Вижу, что хочешь. Сказать по правде, девчонка чем-то была ему симпатична. Ему нравилось наблюдать, как она борется за жизнь, как стремится стать сильнее – хотя её тошнотворное желание защитить других вызывало у Сукуны острые приступы скуки. Он брезговал её страхом и упивался её яростью. Ему одновременно хотелось показать ей путь, по которому из любой грязи можно вылезти на вершину мира, путь, проложенный по черепам врагов, союзников и друзей, и одновременно он испытывал досаду и лёгкое раздражение, когда Итадори сопротивлялась. Он-то этот путь уже прошёл, ему, на самом деле, не слишком интересно проходить по нему дважды. Особенно если ему попутно лепечут какую-то чушь о важности человеческой жизни. Мусор. Последние десять пальцев он получает от группки сбившихся вокруг Кендзяку проклятий, пока побитая Итадори валяется в предсмертной отключке. Они, как и убитый полгода назад Сугуру Гето, тоже хотят отдавать Сукуне приказы. Они готовы маскировать это под попытку создать альянс, найти общие выгоды, предлагают Сукуне что-то, что, по их мнению, он не может раздобыть сам – считают его недостаточно расторопным, видимо, для короля. Недоумки. Но с ними можно вдоволь поиграть, и Сукуна искренне развлекается, пока практически весь Токио не превращается в руины. Ему льстит, как они потеют и выкладываются, отдавая себя до последней капли, и он резвится от души, разминаясь впервые за полгода от своего воскрешения. Душа Итадори, судя по нулевому отклику, так и не вышла из комы, в которую её вогнал Чосо, и Сукуна пользуется этим на полную, наконец не отвлекаемый от драки её слезами или напуганной дрожью. Её ослабшее тело нескольки мешается, и Сукуна вынужденно компенсирует это количеством проклятой энергии. Да, он не успевает заблокировать те удары, которые мог бы, из-за её замедленной реакции. Да, его скорость и сила ударов снижены из-за её истощения. Но он может укрепить её тело проклятой энергией, срастить переломы обратной техникой, а на каждый пропущенный удар огрызаться контратакой. И вся эта необходимость, безусловно, не может не раздражать. Хотя, даже так он без проблем убивает их всех. Итадори, запертая в его храме, едва приходит в себя, когда Сукуна решает, что на этом участке жизни он испытал достаточно, и пришло время идти дальше. Сейчас девчонка очнётся, и они снова будут бегать, прятаться, она будет стараться не убить никого из тех, чья единственная цель – оборвать её жизнь. И при этом будет жить хуже собаки, пряча от всех самого могущественного из шаманов и проклятий и прошлой, и нынешней эры. Сукуна достаточно в это наигрался. Он закрывает глаза и предстаёт перед Итадори в своём храме, возвращая ей тело. Её накрывают свежие воспоминания – сцены разорения города, убийства одного проклятия за другим, тысячи попутно погубленных человеческих жизней. – Сукуна, ты… – она хватается за голову, стремительно зеленея от приступа тошноты, и пялится на него в немом ужасе. – Ты что… – Время прощаться, Итадори Юджи. – Сукуна смотрит вверх, на свод демонической гробницы, образованный рёбрами Юджи, и легко подпрыгивает на месте, чтобы при приземлении набрать пробивного импульса. – Что? Нет, Сукуна, не- Он с силой отталкивается от черепов и сокрушительным ударом пробивает грудину, выламывая вместе с ней рёбра. Приглушённый, доносится снаружи пронзительный вопль, и стены его бывшей обители сотрясаются. Сукуну заливает горячей кровью, и он применяет технику, чтобы серией разрывов и разрезов расчистить себе путь наружу. Отделить запертую душу от сосуда – задача не из очевидных, как оказывается, даже для опытного пользователя проклятий. Сукуна чувствует свою трансформацию, ощущает, как с приближением к внешнему миру вокруг его души нарастает живая плоть его тела, массивная и могучая, как он плечами и руками разрывает мясо вокруг себя, и сквозь тесноту, наконец, с последним разрывом чувствует глоток свежего ночного воздуха. Едва головой показавшись из солнечного сплетения Итадори, он даёт себе пару секунд насладиться её полным обезумевшего ужаса взглядом, хватается верхней парой рук за края плотной раны, сжимающей его шею, и разрывает девчонку пополам, представая во всей красе. Зимний воздух превращает жар её тела, из которого он выбрался, в обильный пар, струящийся на слабом ветру. Наконец он чувствует всё своими собственными силами, а не через вторую кожу своего сосуда. Момент упоителен, и Сукуна упивается им. Он видит сам, обоняет сам, чувствует температуру сам, слышит сам. За его спиной раздаётся негромкий влажный сблёв. Сукуна оборачивается, чтобы посмотреть на то, что осталось от Итадори Юджи, и зрелище, наверное, вызвало бы приступ тошноты, серию ночных кошмаров и стойкую приверженность вегетарианству у любого неподготовленного зрителя. Он подходит ближе к её голове и плечам, и смотрит сверху вниз, спрятав руки в рукава своего кимоно. Если так подумать, это первая встреча не их душ, но физических воплощений. И встреча, надо сказать, очень наглядная. Каждый на своём месте. Двухметровый и четырёхрукий Сукуна сияет, в то время как его разбитый сосуд валяется на земле, беря лучшее от последних минут своей жизни. – Ну же, ну же, соплячка. – ухмыляется Сукуна. – Посмотри на меня. Она ведь только понаслышке знала о том, как он выглядит по-настоящему, в её разуме он принимал её собственный вид. Она даже как-то поначалу ещё подшучивала над тем, насколько стрёмно слышать низкий мужской голос от человека, выглядящего точь-в-точь как она сама. Это уже потом ей стало не до шуток. Он вспоминает все те глупые обещания, которыми располагал её к себе, и утирая тихую слезу с её виска, едко прибавляет к ним ещё одно: – Не сдавайся, принцесса. У тебя ещё столько всего впереди. Он удивлён, что Итадори не испустила дух сразу, как он разрубил её надвое, и даже не потеряла сознание от бесчеловечной кошмарности произошедшего, когда он показался из её живота. Действительно сильная, и духом и телом. Бои со слабыми проклятиями и проигрыши сильным шаманам не давали Сукуне разглядеть эту истину о ней, но сейчас он видит. Итадори сияет так, как может только она и только сейчас. Она стремительно бледнеет, тёмные круги под глазами чернеют, а кожный покров приобретает восковую текстуру. – Не умирай так быстро, малышка. – нежно воркует Сукуна. Он придерживает её заваливающуюся голову тыльной стороной ладони, и костяшками пальцев оглаживает остывающую щёку Юджи. Сколько ей лет, пятнадцать? Сукуна, оставаясь с ней рядом, невольно прокручивает в голове те же унылые мысли, которые сейчас наверняка крутятся в голове Итадори. Толком не пожила. Не завела близких интересных друзей. Влюбилась, но не в того. Едва узнала о своей силе, но не смогла её раскрыть. Не успела вырасти и стать такой же красивой, как двадцатилетние девушки. Такая маленькая и жалкая жизнь. – Ты ведь хочешь жить, Итадори Юджи? – Сукуна смотрит в омертвевшие золотистые глаза, голосом привлекая внимание, и глаза, секунду назад слепо сверлившие тёмно-серые снежные облака над их головами, возвращаются с того света и смотрят прямо на него. Он удовлетворённо ухмыляется этому немому протесту. – Вижу, что хочешь. Он чувствует колкий интерес к её будущему и тоже хочет этого. За спиной слышен тихий стук приземления. – Кто там? – Я здесь, чтобы поприветствовать вас, господин Сукуна. Сукуна не может сдержать улыбки от приятного удивления. – Урауме? – он встаёт вполоборота между Урауме и Итадори. – Давно не виделись, господин. – Урауме тоже улыбается, поднимая голову из поклона. У Сукуны теплеет на душе от неожиданного воссоединения, и краем уха, сосредоточившись, он слышит, как и без того поредевшие удары сердца Итадори замедляются. Он кивает Урауме. – Подай мне её ноги. Левой ладонью он накрывает грудь Итадори, обратной техникой принуждая её сердце биться, и, видя придвинутую нижнюю половину, через две правые ладони, не прикасаясь, обволакивает техникой место, где когда-то подразумевался живот. Урауме, непризнанный специалист по предугадыванию намерений Сукуны, сотворяет толстый ледяной стол под телом Итадори, замедляя процессы распада и отмирания тканей, и облегчая тем самым лечение. – Молодец. – с улыбкой хвалит Сукуна. Девчонка пребывает в сознании всё то время, что Сукуна возвращает её с того света. Невидяще пялится на его лицо через полуживой прищур, но неуклонно розовеет и даже вздрагивает, когда Сукуна опускает ладони на свежевосстановившуюся кожу её теперь оголённого живота, принимаясь за регенерацию не жизненно важных органов вроде селезёнки, матки и поджелудочной железы. Она коротко вздыхает, когда Сукуна слегка царапает её у выступающей тазовой косточки, рефлекторно втягивает живот и прячет глаза. Дурочка. Дать ей сдохнуть, конечно, было самым простым и безболезненным способом исполнить его обещания. Никто тебя не тронет, Итадори Юджи, если ты умрёшь, и ты ни в чём не будешь нуждаться, поскольку мёртвым уже ничего не нужно. За столько времени изучив её воспоминания, Сукуна пришёл к выводу, что девочка не знала заботы, и оттого выросла чрезмерно заботясь об окружающих. Она была сильной и здоровой, и в какой-то совсем простой заботе не нуждалась, а слишком сложную моральную поддержку не мог обеспечить ни её престарелый язвительный дед, ни одна живая душа после его смерти – ведь после его смерти для Итадори начался ад наяву. То, что всё это время делал Сукуна, чтобы обеспечить её выживание и сбор своих пальцев, принялось ей за чистую монету. По злой иронии, тот, кто наравне с остальными всё это время так же дожидался смерти Юджи, оказался единственным, кто остался на её стороне. Все вокруг пытались убить Сукуну, в качестве сопутствующего ущерба допуская смерть Юджи Итадори. Сукуна же, ставя целью своё возрождение, осознанно шёл на убийство Итадори. Шёл, да не дошёл. – Наступает новая эра. – последней свободной рукой Сукуна убирает чёлку с её ободранного лба, стараясь не зацепить ногтями повреждённую кожу, и обратной техникой заживляет крупную ссадину. – Тебе следует запомнить эту боль, Юджи. Ведь она повторится, если впредь ты будешь меня расстраивать. И Юджи, разломанная, практически уничтоженная, ненавидимая всеми и ненавидящая себя сама, видевшая так мало добра, что привязалась к единственному чудовищу, которое уделило ей маленькую толику внимания – поворачивает голову и, не открывая глаз, щекой льнёт к его пальцам. Если он оставляет её в живых, тогда нельзя допустить, чтобы кто-то завладел ей как оружием против Сукуны, чтобы запечатать его вновь. А мир шаманов, со всем его бесчеловечным гнилым нутром, никогда не был миром глупцов. Они найдут её, Сукуна в этом уверен. Он разрывает на Итадори остатки толстовки, приподнимает её над столом, окликает Урауме и дожидается, пока на столе не будет расстелено полотно заготовленного для него хаори. Опускает соплячку обратно и заворачивает в плотный чёрный шёлк. Напитавшись холодом ото льда, она дрожит и поджимает плечи. Беспомощно шмыгает покрасневшим носом. Сукуна хочет увидеть, как она станет сильной, как расцветёт и раскроется её красота, как закалится её нрав – он сам закалит его, чтобы однажды, возможно, сразиться с ней в полную силу. Или сделать её своей. Он берёт Юджи на руки, прижимая к своей груди, и она опускает покорную голову ему на плечо. Первый день эпохи Сукуны. Десять часов и пятнадцать минут вечера. Токио.