ирис

Коля разводит коленки ровно тогда, когда вероятность получить что-то, кроме пиздюлей, по геометрической прогрессии влетает в нули; Ремезов злой, сдëрнутый с предохранителя и от него несёт вот этим вот прожжëнно ментовским — Коля всем своим сознательным Ремезова боится, пока ничему не учащееся бессознательное обрушивается на край Ремезовского стола. И, рискуя получить в ебло, прикрывается ногой на ногу. Ремезов сперва эти выходки игнорирует. Говорит сухо, доëбывает. По существу. Коля отчитывается, жуя щёку, облизав по сто раз губы, всрав интонации — душно, сухо, Колю мажет. Сложно точно сказать, чем именно. Очень похоже на экстази, но Коля предпочитает думать: Ремезовым. Уёбищными свитерами, глазами, чёрными, умно-злыми, манерой речи, сединой, батиными привычками, голосом, — о! Быть может, и одним только голосом. С Коли-то станется. У Коли-то, если что, проблемы с башкой. Оно, в целом, и без пояснений ясно, но Коля честно не ëбнутый, нет, так, понарошку; синдром отличника вкупе с СДВГ. Проблема у Коли, по сути, всего одна: Коле катастрофически необходимо быть. Ежемоментно светиться, блистать, ангажировать, слушать про себя много, и чтоб всё приятное, — а Коле нравится Ремезов, а Ремезов Колю совсем не хвалит, там безнадëга и унылый пиздец. Единая форма внимания — грубости-оскорбления. Коля впитывает их кожей, как будто слова — чернила, а Коля — промокашка. М-да. М-да, Коля снова кусает губы. Невинное предумышленное кокетство. Игра наудачу, вслепую, типа, может, что-то там и откликнется, если грубости-оскорбления настолько вежливые, — ни единого матерного, ювелирный подбор лексики. Очень по-режимному. Буквы-пневмопульки, фразочки — очереди. Коля в застреленной тишине, не услышав вопрос, всем потёкшим мозгом думает, заглядываясь на крепкую Ремезовскую ладонь: вот бы её да на затылок, да мордой в стол. И подтягивает себе кружку Ремезова. Демонстративно отхлёбывает. Виснет нехорошая пауза. Ремезов молчит. Коля держит лицо, хотя тянет скривиться: в кружке вместо чая коньяк. Ремезов знает и поэтому, наверное, ржёт. Коротко. Беззлобно. Коле жгуче в горле и хорошо в животе. После, конечно, Ремезов морозит: хмурится и с нецензурным подтекстом нравоучительствует; а Коле так всё равно. Коля пальцами специально свои контуры рта отслеживает и хамит, и все бумажки упорно приносит лично. Коле действительно важно; наверное, Коля уже перегибает. Коля же липкий, как жвачка на новых джинсах, но Ремезов тут больше сам виноват: хочешь послать нахуй — шли прямо, с намёками это к девочкам, мальчики намёков понимать не обязаны. Коля, может, так вообще — спецом. Не понимает. Нарывается, значит. Отчаянно втискивается через рамки уставного турникета. Инициативы переходят в превышение полномочий, Ремезов снова ругается, Коля оспаривает каждое его слово; тут и щёлкает коготь метафорического курка. Ремезова — ожидаемо — довольно легко вывести. Поучительный тычок по рёбрам, за волосы и становая тяга вниз; Коля послушно продолжает вектор падением на коленки. И вот Коля стоит перед своим воспитателем как на исповеди, облитый изнутри стыдом вкупе с весёлой злобой. Трагедия: у Коли узкие брюки и от всей этой партии в этико-бюрократические шахматы (преимущественно из-за момента с рывком за патлы) у Коли встал. Упс. Ремезов всë понимает. Он же умный мужик. Без агрессии (слишком неагрессивно) называет Колю ёбнутым. Это типа предупредительного в коленку. Коля думает: если не разбили ебало, значит, нормальный финиш. Коля ошибается: с этого «ëбнутый» только-только начинается первая глава настоящей повести. Для справки: кабинет Ремезова конструкционно запирается на ключ. Коля, прижимая папки с делами одной рукой к груди, другой этот ключик в замочке эть! — проворачивает; это превентивная мера. В кабинете Ремезова Колю периодически тискают за худую жопу, а Коля мальчик предусмотрительный. Коля умница. Умницей Колю зовёт Ремезов, редко, почти никогда; если хорошее настроение или чуток датый, — сначала «умница», потом, значит, жди. Потом — понятие растяжимое, наступает, когда на столе грубо ракладывают, прям на кровью писанной документации. Ремезов говорит Коле в основном «вот так» и «умница», а Коля, в основном, молчит; пиздеть мешает затолканный в рот галстук (между прочим, армани). И Коля молча давится, хватает воздух — Коле, если что, очень-преочень классно. В подтверждение тому расцарапанная Колиными ногтями уëбищная ДСПшная столешница. Всё-таки, Коля хорошо адаптируется. У него даже в личном деле написано. Поэтому в машине Коле удобно. Томный вечер, вся хуйня, пустырь за хрущами, салон поëбанной жизнью япошки скрипит. Густо пахнет телом, ёлочкой, дешёвым пластиком под полиролью. Коля лбом и локтями упирается в руль. Напряжённое тело разбивает мелкой дрожью, Коля скулит, а Ремезов, сука такая, резким толчком войдя на всю длину, держит, не пуская отодвинуться, — сложно, ярко, Коля ловит пресинкопалку. В ведомственном архиве, обтирая спиной стенку, закусывает себе ладошку в кровь. Ремезов пониже, но гораздо крепче и шире в плечах, без особых усилий приподнимает, перехватив под задницу, — Коля цепляется за него и шумно дышит, воткнувшись в угол плеча. Коленки дрожат, лодыжки перекрещены за строгой спиной. Коля лопатками сдирает советскую штукатурку. В попытке запрокинуть голову больно уëбывается затылком об стену. На затылке после — шишка, на заднице синяки очень конкретной формы, там хоть пальчики в базу откатывай, но это всё такая глупость, это всё такое неважное; гораздо важнее то, что Коле Ремезов почему-то ну очень нравится. И хорошо в Ремезове, в таком случае, для Коли то, что ебаться тот любит поболе дисциплинарных принципов. Ремезов к дисциплине в принципе относится избирательно; — а про «любит» Коля умозаключает из расстановки приоритетов: Ремезов к Коле тёплых чувств как будто бы не, и вне ОВД контактов не ищет; значит, поëбывает в качестве хобби. Типа приятный бонус к наставничеству. Очень приятный, — Коля, между прочим, даже красивый. Коля даже не против. Ремезову просто повезло, что Колю, на Колину беду, всегда будоражил в мужиках этот подчёркнутый похуизм. Это обращение, царапуче-формальное, неуважительное, исключительно по фамилии, выгорание, раздражённая хроническая усталость и то, как красноречиво Ремезов по ладони лупит подручной линейкой, когда раздражён, — прогрессирующая психопатия, по причине которой Ремезову не стоило выдавать ни подчинённых, ни права. Хотя права, может, и стоило. В своём некрониссане Ремезов пристегивает Колю к силовому поручню. Табельными наручниками. От которых точно останутся синяки. Коля не ноет: Коле в прикол. Ремезов с силой шлёпает по заднице и стискивает ляжку до гематомы. Коля от такого хамства дрожит и стонет как сука. Под конец рандеву благополучно срывает голос. Через неделю — новое рандеву, на этот раз в фонде вещдоков, и по дефолту не связки; горло: Коля факапится на попытке взять в рот. Коля обычно не объёбывается на таких вещах, он уже мальчик опытный, почти как девочки в студийном прилизанном порно, на которое никто не дрочит по причине излишней глянцевости. Но тут у Коли отчего-то не получается. Хотя Колю крепко держат за волосы, пока Коля старательно опускает челюсть и прижимает язык, нёбом щупая чужой пульс — ой! Входит меньше половины. Коля извинительно смотрит снизу вверх. Ремезов с ухмылочкой кладёт бескомпромиссную ладонь на затылок. Коля понимает: щас ему будут доказывать обратное. Наставлять, так сказать. Ремезов вообще по жизни любитель, прости господи, впихнуть невпихуемое, как бы конкретизированно в данном контексте это не звучало. Коля ему не сопротивляется; Коля послушный, Коля давится, заглатывая, по ощущениям, до вырезанных гланд; аж слёзки проступают. Ремезов даже в рот ебёт качественно, с оттягом. Глубоко. Неаккуратно. Ме-едленно. Толкается несколько блядски долгих раз. Коле уже совсем нечем дышать, когда рука на горле сминает большим пальцем кадык и Ремезов, почти вынув, спускает в рот. Коля отплёвывается. Утирается ладошкой, ещё больше размазывает по лицу; белёсое на губах и подбородке ощущаются как абсолютное унижение. Коле абсолютно точно в кайф. И, может, Коле так же физически необходима лёгкость жеста, которым Ремезов отворачивает камеру к потолку. Ночная смена, серая будничная хуйня, мёртвые коридоры ОВД, а в допросной за тонированным аквариумным окном так матово зияет лампа; устоять немыслимо. Ремезов суёт Коле в зубы папку с протоколами: кусай. Коля кусает. Коля схватывает вайб налету. Ремезов говорит: «молодец» и щиплет за задницу. Не раздевая-не раздеваясь трахает у стола, тяжело выдыхая между лопаток; Коля упирается животом в железку и чувствует, как разъезжаются неверные коленки. Коленки Колю предают уже на регулярной основе. От злых чёрных глаз раздвигаются, как Питерские мосты, — хоть бери и прям в злые руки падай. Коля хотел бы, но всë-таки нет. Коля же не блядь. Как минимум, эскортница. Коля и по жизни на регулярной основе старается, что Ремезов, конечно, видит, знает, но виду не подаёт. Зато, когда у Ремезова плохое настроение, Коля слышит, типа, стараешься недостаточно. Это сродни пьяной пощёчине: слабо, унизительно. Коля думает: шёл бы ты, товарищ капитан. Устраивает показательный формализм на два дня. Агамия, она же недавайка, если по-русски. Так Коля хочет дать Ремезову (понять), что тот неправ, но Колины жесты, выебоны, шутки идут фронтальным: Ремезов и сам, без Коли, понимает, но из хуёвости характера любит доебаться. То есть, сначала Коля при всех в Ремезовском кабинете энное количество раз ходит нахуй-захуй, а чуть позже в этом же кабинете Колю доводят до истерики, трахая пальцами. Коля думает: какой-то сюр. И, зажав ладонью рот, протестно скребëт подлокотник кресла. Ремезов шлёпает по руке. Коля отвечает недовольным всхлипом в голос. Пиздец. В кабинете душно и стены слишком голые, чтобы не заткнуться. Коля очень старается молчать, когда они трахаются в отделе, а Ремезов по-партизански сдержан всегда. Это как будто какой-то постельный кодекс, методичка, которую выдают всем операм по выслуге от пяти лет; Ремезов трахается ситуативно, без лишней фантазии, носит кольцо в кармане брюк и не создаёт иллюзий о перспективе. Очень просто и по-мещански. Коля гораздо сложнее. И всё равно Колю мылит, плавит и всё в таком духе. Коля, в самых идиотских традициях, тупо словил краш. Коле тупо нравятся суровые взрослые дяденьки. Коля думает: кринж. Слишком всё тупо. А, может, это Коля тупой. Потому что Коле, в целом, кажется субъективно правильной ситуация, когда его с заломленными локтями нагибают над породневшим столом. Колю, если честно, однотипные локации родной ментовки уже заебли, но Ремезов в штыки принимает поползновения вовне. Ему неинтересно и вряд ли волнует что-то, кроме ненахода гандонов в ящике, это Коля тут лицо заинтересованное — Ремезов, видите ли, сильно многоопытный, поэтому может себе позволить философское «нахуй надо?». Коля, в целом, привык: Ремезов сноб, не зовёт ни в жизнь, ни в квартиру, — Коля настырный и ночь мог бы, конечно, просидеть в подъезде, но — Коле это всё не въебалось ну вот совсем. И Коля об этом самому себе напоминает в последнее время почаще. Потому что на самом деле всё ожидаемо. Коля думает, что будь Ремезов постатуснее, это кринжовое нечто между ними было бы интрижкой в духе москоу невер слипз. Но это «бы», сладкое, мало общего имеющее с реальностью; реальность — прозаичная хуйня, в ней Коля трахается с профдеформированным мужиком, у которого есть так-себе-внедорожник, так-себе-должность, так-себе-квартира и дочь Колиного возраста от бывшей, тоже такой себе. Коля понимает, что Ремезов — абсолютно среднестатистический чел средних лет, кстати, до смешного не похожий на Колиного отца; фактически, антипод, включая сферу деятельности; такой вот нелепый протест. Про протест Коля тоже додумал сам. Других причин связываться с Ремезовым у Коли не было. (Разве только синдром отличника.) Так всё это смешно, просто бо-же мо-й. Но не заводить грязные интрижки на работе — скучно. Скука — что-то для правильных. Идеальных, вылизанных. Душных. Типа Давыдова. Правила — для ментов, гордо раскрывающих ксиву. Коля не из таких. Коля тоже, конечно, за доброе-светлое, но своим методом; метод Коли включает, по-видимому, жёсткую еблю в начальском кабинете. Коля не сомневается, что он будет первым постельным продвиженцем в опера. Потому что в опера так точно не попадают. В главк или в верхний аппарат СК — да, скорее всего, бывает, но ради такой мелкой хуйни в койку точно не лезут. В опера в целом попадают на отъебись и с минимальным пакетом документов. Ну, похуй. Цели и ценности у Коли, как уже выяснилось, принципиально другие. В любом случае, первый — звучит гордо. Коля первый в отделе по вскрытию конфиденциальной инфы и Ремезов за это его награждает: поощрительно хлопает по плечу на летучке. Это показуха. Коле опять смешно. Чересчур пафосно-тёплый жест, совершенно неуместный в контексте их внеуставных отношений. Хотя с уставными отношениями, раз уж зашла речь, у Коли тоже не то чтобы гладко. Молодой и дружный коллектив с Колей дружит местами, хотя Коле очень хотелось бы по-нормальному, но у Коли слишком много (по мнению коллег) денег — Колю за их горой и папиной красной ксивой просто не видно. Ну, ладно. Коля слегка загоняется по этому поводу. Может, чуть сильнее, чем надо бы в его возрасте. А так — уже знаем, плавали. Коля делает вид, что ок, терпит в этой вынужденной компании роль мальчика-мажора — Коля, в целом, мальчик-мажор ведь и есть. Доказывать что-то кому-то Коле неинтересно. Проще принять. Без внутреннего конфликта легче ассимилироваться. Пусть у Коли не получается дружить — что ж, Коле комфортно быть приятелем. В данном случае не иметь близких сношений даже в плюс: нет неудобных вопросов. Коля съёбывается на полчаса и возвращается изящно помятый — кого ебёт? (Ебут, понятное дело, Колю в кабинете Ремезова, но это секретик.) Ремезов, кстати, тоже периодически пренебрежительно напоминает Коле про серебряную ложку в жопе. Коля думает: милый мой, за последний год в этой заднице были только ты и МГИМОшник из гриндера. У Коли сложные отношения с отцом и амбиций крат в пять превыше, чем допустимо, чтоб зваться золотой молодёжью. Колина богема — нормальная машина, айфон, вкусная жрачка, съёмная на ВДНХ. И всё. Реально всё. Коле, в общем-то, большего не надо. Даже по Маслоу. Сомневается в этом Коля лишь в тот единственный раз, когда Ремезов заявляется к нему на съёмную. Сразу с самолёта, из Питерской командировки. Типа, мимо ехал, ага. Из Домодедово-то. Но Коля не спорит; Ремезов чуток подпитый, добрый, ласковый и при фуражке, и Коля не то чтобы сильно скучал, но сюрприз приятный. На кровати ебаться на порядок удобнее, особенно на своей. Тогда же, кутаясь в одеяло в посторгазменном оглушении, Коля думает, как пиздато было бы сейчас закурить, только вот засада: Коля не курит, Ремезов тоже. Ре-ме-зов. Илья Борисович. Коля трётся об его руку щекой. Рука по тылу сухая и тёплая. Она не приобнимет Колю за плечи и от этого сегодня обидно. Коля думает: что за хуйня, ну-ка, перестань, тряпка. Ремезов, сука такая, зачем-то гладит его по щеке. Коля морщится и думает: иди-ка ты нахуй, Илья Борисович. После того раза мимо ВДНХ Ремезов, слава богу, больше не ездит. У Ремезова будущность в целом накрывается вдруг шансом доезда в один конец. Когда в ОВД начинает маячить УСБшный протокольный ебальник, Коля не удивляется. Коля знает специфику и знает, что каждого мента можно при желании взять за жопу; вопрос тут в том, нужен ли ты верхам безопасников. Ребята с отдела этого не понимают. Доёбывают Колю, типа, что-то же случилось, ты же можешь, узнай, расскажи, помоги! — Коля философски жмёт плечами. Коля может, да. Не по щелчку пальцев, но всё-таки. Только Коля по горло наелся. Коля не хочет. Про мутные схемы Ремезова Коля в курсе не больше других. Тет-а-теты на ковре у начальства не всегда располагают к доверительным отношениям. Коля Ремезову по мнению Ремезова никто — значит, Коле Ремезов тоже приходится никем. Вот это всё Коля закладывает в пожатие плечами. Ребята, с которыми Коля так нормально и не подружился, понимают неправильно. Обвиняют в крысятничестве. Совершенно несправедливо. Коля огрызается. Потому что два ярлыка сразу — уже перебор. Мальчик-мажор — ладно, допустим, но ещё и стукач — позвольте, нет. Коля уходит подышать. Хуёво, обидно, душно. В коридоре безопасники показательно крутят Ремезова. Смешное, почти киношное совпадение таймингов. Коля смотрит на Ремезова. Ремезов коротко смотрит на Колю. Коля видит: Ремезов слишком спокоен; значит, знает или не верит, что поставят к стенке. Похуистичные, вечно злые чёрные глаза Коле говорят: не сегодня. И ещё говорят: мы знаем, это не ты сдал. Почти приятно. Коля хочет кивнуть, типа, больно надо тебя, Илья Борисыч, сдавать, на тебе и без моих маляв клейма ставить негде. Но Ремезов отворачивается. Постная УСБшная рожа уводит его навстречу приключениям. Коля смотрит Ремезову в спину. Спина у Ремезова усталая, с военной выверсткой. Коля знает, что Ремезова могут закрыть, и Ремезов тоже знает. Отчего-то становится мерзко. Коля вдруг думает: да пошло оно нахуй. И уходит дальше по коридору. Возвращаться в кабинет совершенно не хочется. Коля идёт в кадры: писать по собственному. Потому что пошло оно нахуй. Не его это.