Девиант

*** — Прекрасно! В первый же день он чуть не сорвал линейку. На второй — подрался с одноклассником. А сегодня что? — Сегодня он послал учительницу на ххх. — И что? — Тебя вызывают в школу. — А тебя? — Я уже была. Вместе с ним. У психолога. — И что? — Она тебя теперь хочет посмотреть. Ей нужно обследовать всю семью. — Зачем? — Она предполагает, что в нашей семье потворствующая безнадзорность. — Как это? — Взрослые никак не критикуют аномальное поведение ребёнка. И она предполагает, что уже давно. — Она права. И вы обе считаете, что в этом виноват я? — А кто же ещё? Займись, наконец, воспитанием ребёнка. Поговори с ним! — А не рано ты спохватилась? Он же только в школу пошёл. Кроме как материться ещё ничего не умеет. Подожди, как пить, курить и девок трахать научится, тогда и начнём. — Не ёрничай! — А может тебе напомнить его детский сад? Как он покусал всю группу, отнимал игрушки у детей, закатывал истерики воспитателям? Что ты сказала тогда? «Давай наймем няню!». А что он вытворял во дворе, на детской площадке, напомнить? Я уж молчу за его выкрутасы дома! Что ты говорила, когда я хватался за ремень? Забыла? «Он не виноват! Он случайно! Он устал! Он себя плохо чувствует! Не трогай его! Я сама с ним поговорю!». Что ты теперь от меня хочешь? — Ну, сделай что-нибудь, Вить! , — шмурыгает носом, в глазах сырость. — Хорошо. Только не лезь! И вообще, иди в спальню, закройся там и чтобы я тебя не видел и не слышал ближайшие полчаса. *** — Даниил, подойди ко мне, — в руках у меня кожаный ремень от старой барсетки. — Я портфель собираю на завтра. Сам подойди! Подхожу. Твёрдо беру за предплечье и подвожу к дивану. Усаживаюсь и обнимаю стоящего сына ногами. Крепко держу его ладони в своих. — Что ты сегодня сказал учительнице? — Ничего! , — смотрит из подлобья. В глазах непонимание и раздражительность. И ни капли страха. — Ты знаешь, что ругаться нельзя? Молчит. — Ругаться нельзя, нигде и никогда. Особенно в школе! А чтобы ты это лучше запомнил, сейчас будешь наказан. Тебе понятно? В ответ молчание и только сопит упрямо. Берусь за резинку трико, начинаю стягивать вниз. Хватает за руки, начинает бить меня по рукам. Внезапный крик: «А-ааа!», — наклонясь, пытается укусить. Взяв за загривок, сгибаю пополам через левое колено. Правой ногой зажимаю в клещи. Штаны вниз! Весь извивается. Руками прикрывает задницу. И звонко визжит протяжное «Ааааа!», а затем «Ма-мааа!». Пригвоздив запястья к спине, начинаю пороть. Крепко, размеренно, молча. Первый же удар прерывает крик «мама». Голос спотыкается, затем захлебывается. И переходит на непрерывный вопль верхнего регистра: «А-аааааа!». Короткий вдох мальчишке удаётся сделать лишь пару раз и то ртом. Нос забит соплями. Отсчитав десять горячих, ставлю на ноги. Лицо пунцовое от натуги, слёзы ручьем бегут из покрасневших глаз. Под носом гроздь соплей. — Тебе понятно, за что наказываю? Всхлипывает и молчит. Зло смотрит на обидчика и молчит. Снова наклоняю. Задница вся красная в багровую полоску. Продолжаю пороть. Ещё сильнее, но в прежнем темпе. Вопль рвет перепонки. Ещё десять. На ноги. Дышать! Всхлипы переходят в сотрясающие грудную клетку рыдания. Молчит! Внезапно открывается дверь: «Витя! Я же просила только поговорить». Руки в мольбе у груди. — Вон!!! Пошла вон!!! , — мой вопль останавливает даже рыдания пацана. Он замирает, боясь сделать вдох. Хлопает дверь. Продолжительный всхлип. Дышим! — Теперь понял за что наказываю? — Даа-а-да-даа, — заикаясь и всхлипывая, сын, наконец, заговорил как нормальный ребёнок. И взгляд у него тоже изменился. Стал более осмысленный, что ли? — Ты точно всё понял? Усиленно кивает головой. — Повтори, ещё раз — чего нельзя делать? — Нее-не-нельзя ругаться! — И последнее. Предупреждаю. Отныне буду пороть тебя за плохое поведение регулярно! Всё понятно? Или закрепим? , — я встряхнул ремешок. — Не надо, папа! Я буду вести себя хорошо. Правда! Обнимаю сына. Снова рыдает. У меня на груди. — Иди умойся и сходи к маме. Думаю, у неё теперь найдутся для тебя правильные слова!