литургия у капища.

органный звук стекает липкими лужами по бледным стенам кирх, по пыльным, усыпанным пеплом осени и тенями бродячих кошек брусчатым улицам на витраже города, которые больше похожи на расползшуюся рыболовную сеть и поплывшие струйки пота по грязным шеям рабочих, что в вечернее время пускают по венам мочу из пивных кранов и сальный гогот по горлу при виде кого-то, кто, при их профдеформации, напоминает им русалок, то ли бензиновыми разводами на коже, то ли чаячьими скелетами с разодранной грудью в отражении зрачков. черепица хрустит под ногами упавшей в сливную решетку карамелью, с налипшим гравием и чьим-то жестким черным волоском. по этому же волоску мо путешествовал каждый день, не важно куда, ноги все равно ступали по жестким чешуйкам, ороговевшим сразу в выдернувшем их кулаке. все кажется длинным ночным походом по заснеженным пустырям. в двенадцать выпитая на спор бутылка егеря и зрение отказывает до степени, когда ничего кроме белых блесток, чешущих внутреннюю сторону век, когда отказали нервные окончания, взорвавшись одновременно снежноягодником под берцем с дырявым носком справа и подранным задником слева. носком слева задником справа и гвоздем в каждой подошве насквозь. мо кажется, он идет босиком, мо кажется, он стесал ногти до мяса, до кости, пока влачил трухлявые щепки тела вдоль серой бетонной стены, совершенно бесконечной. кажется, мо проехался по ней щекой, скулой, виском, кажется, он упал, умоляя стену отпустить его, кажется царапал губы об изрисованный спиртовыми красками и мутными коричневыми пятнами цемент, пьяно целуя личного демона, сладковатую галлюцинацию. стыдно было бы признавать, но в момент, когда все свелось до скулежа, и легких, вытошненных и тут же затоптанных собственными ногами, мо почувствовал, что есть бытие блаженным, какое счастье испытывают святые, когда в их великомученические лица пулеметным выстрелом прилетает поцелуй ангела, тысячи ангелов, десятки тысяч ангелов, когда нимб вспыхивает бенгальским огнем в каждом дюйме кожи, и длань божественная взращивает в твоем сердце мак или глицинию. двенадцатилетний мо решил, что если оргазм не похож на это чувство, то он никогда не будет трахаться. чужая жизнь всегда привлекательна, когда надеваешь ее себе на лицо вместо картонно-гипсового слепка, как мокрый от отходов полиэтиленовый пакет, и дышишь в нем, душишь им себя каждый вечер, чтобы зловонная жидкость стекала на подушку и впитывалась запахом в кожу. через мутный пластик не видно трещин на потолке, что зеркалят трещины в хрусталике глаз, трещины в черепе, в сознании с вырванными микросхемами, на месте которых - зияющие гнойники и корки, чешущиеся, не дающие спать. поэтому кислородную маску сначала на себя и пустить по ней продукты горения, затолкать себе в ноздри пепел и задохнуться хотя бы на ночь. вместо фантомных болей и снов об отрубленных наживую ладонях, получить на несколько часов дар провидца, мессии, примерить тонкую пурпурную тогу из переработанных газет, металлических лесок, крыльев подвешенных на витринах эльфов, и воззреть смутные образы, крошащиеся опавшими куполами обсерваторий и мозаикой в лесных часовенках юных фавнов, забравших человеческие блага в усладу своим болотным идолам. мо снятся глаза вершителей, в зрачках которых планета и его собственная голова разрывается апельсиновыми дольками с аперолем вместо сока. импровизированное представления, где ангелы с перламутровыми, узловатыми пальцами и полынной горечью под отросшими ногтями, выкручивают свои золотые глаза пластиковыми вилками, нетерпеливо дергают капроновые ошейники, подзывая, скуля помогает лучше снотворного. потому что помогает. пока лежишь в искусственной коме и очарованно бредишь о всполохах комет под ногами языческих богов, пока те взращивают на твоей коже амарант и кусты ежевики, что оставляют сизые пятна сока на роговице, о диких псах с людскими глазами, что слизывают этот сок, мешая его с шипящей, смердящей катакомбами и болотами слюной. мо часто снится море, которое атласными лентами обвивает его горло и тащит в себя, обнимая, мо снятся огромные валуны, ворочающиеся в глазницах, и мо снится, словно через разбитый калейдоскоп, как он просыпается и ему снится, что всего этого нет на самом деле, это просто невыспавшийся бред, когда сидя на крупных, морозящих бедра валунах спрашиваешь больше у себя, чем у крылатых многоглазых собеседников, правда ли я был благословен отпускать людские грехи, и встречаешь радостный, скрипящий гогот, который разбивается об оплетенный виноградной лозой забор, так до тебя и не долетая. и очень хочется верить, что эта афера вскроется не слишком быстро, потому что между разгадыванием лиц на стыке отдернутой ночью занавески и этим же самым, но без возможности открыть глаза, мо выбрал бы второе. очаровательно представлять, что жизнь не падала по наклонной резко вверх, и не было нужды доставать оружие, очаровательно думать, что разбитые бровь, нос, кровавые комья снега так и остались повседневной атрибутикой, антуражем крутого мальчика. мо натягивает истории на каждого знакомого человека, не от скуки, скорее, от безысходности. отчаянная попытка наделить темные тела бьющимся сердцем, блестящими глазами, жизнью в конце концов, ведь нужно иметь жизнь, чтобы после отказываться от нее, чтобы было от чего отказываться. образы рваным папье-маше не держатся долго и сползают под ноги, оставляя ресницы и пальцы в клее. все это наслаивается гуталином реальности поверх алой помады, а потом снова этой же помадой, этой же реальностью и уже не совсем понятно, где именно находишься ты в системе координат от прилипшего к подошве желто-красного фантика до болтающегося туда сюда туда сюда туда сюда оторванного края плаща в осях сигаретный дым к сигаретному фильтру. астрономические наблюдения, которые лучше всего проводить в измененном сознании, потому что иначе они выглядят слишком неубедительно даже с поблажкой на прогулянные занятия и то, что мо это снится. но ему все равно стыдно просыпаться. ноябрь накрывает мо с головой, как ладонь накрывает пламя свечи и перетирает фитиль, ломая шею. центральное отопление не справляется, поэтому просыпаться приходится в жесткой ледяной корке, сбивать ее кулаком по лицу утром во время чистки зубов. мо мажет поверх их еще горячий осадок из-под растворимого кофе, обматывая ошметками простыней и прячет потом краснеющие гематомы под тонкой тканью подрясника. утренняя литургия пробирается в нос запахом ладана и мирры, старается придушить изнутри, так что шаню приходится стыдливо выбегать наружу, выкашливая свои глаза вместе с аллергической пыльцой, чтобы натолкнуться там на новую порцию дыма, слетающую уже с чужих губ, гребанную вертикальную ось. улыбка хэ тяня размазывается на его лице клубничным джемом по селедке. мо тошнотно морщится, сглатывая отвращение и опадает спиной на сырую влажную стену. – доброе утро, — буквы тянутся из чужого рта сладкой виноградной жвачкой, пузырьками от газировки и кофе с перцем, всем тем, что было такой непосильной, недостижимой радостью в детстве, его броским знаменем, прикрывающем первичные половые признаки едва родившихся гермафродитов – нахуй иди, — раздражение заползает вместе с дымом обратно в легкие, набиваясь до тошноты. шань прикрывает глаза, пытаясь спасти глазные яблоки от выпадения, от внутричерепного разрыва сразу всех вен. хочется закрыть уши руками, но мо так и остается скрести ногтями мокрую стену. – ну-ну, — хэ тянь примирительно поднимает ладонь с зажатой между указательным и средним скрюченной судорогой сигаретой или мутным и ломким благословением, – а как же возлюбить ближнего своего… в голове мо звучит выстрел заглушающий пение кровеносных сосудов, голос и плотный винил невидимых небесных волн. из уст хэ тяня речи про ближнего, врагов, ангелов, в общем, всех тех придурков с теплыми руками и светом вместо грязи на лице могли бы звучать как еще одна удачная попытка вывести мо из себя, возведенным в абсолют тычком, и ноздри набиваются мхом и дерном. если бы заповеди слетали с его губ мокротой из шиповника, выученными наизусть. хэ тянь знал каждую и него не болела голова. у мо голова болела всегда. он даже не пытался заучивать, запомнив лишь те, что особенно часто произносились голосом хэ тяня утром, перед тем как солнце раскалывалась в костяных трубках органа. мо хотелось выдрать голос из ушей, слить его в водосточную канаву, слив унитаза, куда угодно, потому что к словам всегда липла мерзенькая улыбочка хэ и прожигала лицо мо насквозь; это был их особый недобровольный, но нерушимый ритуал, нервирующий больше, чем исповедь, потому что мо постоянно кажется что за резной стенкой, окутанный благовониями и светом витражей, сидит он. мо почти кажется, что он чувствует запах дыма. чувство, что кромсает черепную коробку, отгрызая уши и веки, превращая в гниющий заново труп превращается в ежесекундный взрыв звезды в дюжине сантиметрах от собственного лица, плевок мироздания сразу в рот, чтоб барахтался в липкой гаже потали и смотрел через стертые временем глаза марии. хэ тянь курит паршивые сигареты с запахом шоколада и прелой травы. хэ тянь смотрит - изучает скальпелем, сразу чистовой разрез, без черновиков, они остаются бельмами, пока все остальное заплывает перебродившим гренадином. они оба слишком успешно лгут, чтобы суметь размотать взмокшую шелуху, отодрать ее, приросшую намертво, от кожи. мо не знает, имеет ли смысл считать все, что было до, жизнеспособной историей, он словно родился в купели, старающийся захлебнуться с самого начала. при учете, что святая вода неумолимо жгла слизистые план был почти идеальным.