Восьмая горизонталь

Роузи Симмонс не подходила ему ни по типажу, ни по возрасту, и была настолько не в его вкусе, что, отправляясь вместе с ней в командировку в Женеву, Том и не думал о том, чтобы пытаться затащить ее в постель. Он знал, что многие коллеги с удовольствием поменялись бы с ним местами. В компании Роузи пользовалась популярностью. Миниатюрная блондинка с детским лицом в строгих костюмах по фигуре, она ледоколом прокладывала себе дорогу вверх по карьерной лестнице, обезоруживая широкой улыбкой и трогательной старательностью вчерашней студентки. Мужской коллектив души в ней не чаял: с мозгами, но не пытается корчить из себя мужика в юбке, трудолюбивая, но ухоженная, начитанная, но слушает более опытных коллег. Идеальная женщина, которую можно учить уму-разуму, любуясь красивым лицом, пока она с благодарностью смотрит тебе в рот. Том не был слепым и, как и другие, отдавал должное ее киношной привлекательности, но ей не покровительствовал. Пятнадцатилетняя разница в возрасте уже сама по себе была серьезным красным флагом, но куда больше этого, его отталкивала в Роузи непосредственная манера прилежной школьницы. В стороне от рабочих совещаний, ее голос вдруг поднимался на полтона, становясь наигранно детским, и она корчила из себя даму в беде, приставая к коллегам с просьбами о помощи. Однажды Том стал свидетелем нелепой сцены, когда Люк из налогового отдела учил ее горячим клавишам в Excel, в то время как Том точно знал, сама Роузи могла кому угодно дать фору по созданию элегантных макросов, и горячие клавиши знала лучше клавиш на кофе-машине. На свой счет Том тоже не заблуждался. Он точно знал, что его лучшие годы остались за спиной. Его восход по карьерной лестнице оборвался на середине утомительным лабиринтом, приведшим его в тупиковую роль менеджера среднего звена. То же самое он мог сказать и о его развалившемся браке. У него был восьмилетний сын, ухудшающаяся дальнозоркость и пакет типичных проблем для мужчин среднего возраста. Он не был так наивен, чтобы думать, что может представлять для Роузи романтический интерес, и вовсе не собирался превращать их командировку в цирк Харви Вайнштейна, пользуясь своим вышестоящим положением. К его удивлению, как выяснилось, она не разделяла его точки зрения. После прилета и регистрации в отеле, они поужинали во французском ресторане неподалеку по рекомендации бизнес-партнеров, чудом уложившись в рамки бюджета, и, когда вернулись в отель, Роузи, чьи щеки все еще розовели после выпитого вина, предложила выпить еще. Алкоголь вызывал у него изжогу, а на следующий день их ожидали непростые переговоры, но весь вечер их беседа текла легко и непринужденно, точно они знали друг друга всю жизнь, ее искренний интерес к его жизни льстил ему, и он хотел растянуть удовольствие, наслаждаясь восхищением в глазах молодой красивой женщины. Часть его разума сохранила рассудительность и наблюдала за происходящим с иронией, но эта часть постепенно засыпала, убаюканная джин-тоником и колдовским смехом его коллеги. Заказав клубничную маргариту у барной стойки и позволив ему заплатить, Роузи выбрала один из диванов у высокого окна, выходящего на оживленную улицу с крупными торговыми точками. Он хотел опуститься на стул напротив, но Роузи поспешно подвинулась в сторону: — Садись рядом. Здесь достаточно места для двоих. Он не стал спорить. Дистанция между ними сократилась до пяти сантиметров, и он чувствовал аромат парфюма, исходящий от ее волос, и сладкие алкогольные пары, которыми дышало ее дыхание. Ее волосы и зубы казались голубыми в неоновом свете, а губы — почти черными. Из колонок звучала приглушенная композиция Мела Уолдрона, и комната медленно вращалась у него перед глазами. Он плохо помнил, как они расплатились по счету и как и почему вдвоем поднялись на лифте на четвертый этаж, где был ее номер (его — на шестом). Он, кажется, собирался пожелать ей спокойной ночи и распрощаться у дверей, но Роузи перехватила инициативу и, встав на цыпочки, взяла его лицо в ладони и c обескураживающей уверенностью поцеловала его в губы. К тому моменту, он подозревал возможность этого исхода, но все же был захвачен врасплох. Электромагнитная карта-ключ сработала только с четвертого раза, и когда они наконец проникли в сияющий чистотой номер, его кровь пульсировала желанием близости. Он снял с нее пиджак и по одной расстегнул пуговицы на ее блузке, чувствуя себя так, словно разворачивает рождественский подарок. Ее кожа была гладкая и упругая, на животе и плечах обозначился рельеф мускулатуры. Он не ожидал, что она будет так хорошо выглядеть без одежды. В костюмах она всегда казалась ему упитанной и коренастой, в то время как он, будучи высоким и худощавым, предпочитал женщин себе под стать, лучше всего с андрогинными формами а-ля Фиби Уоллер-Бридж. Возможно, это в нем говорил выпитый алкоголь или несколько недель вынужденного воздержания после последнего разрыва, но сейчас, глядя на округлые женственные формы Роузи, ее покатые плечи и маленькие ладони, он невольно подумал, что едва ли ему доводилось прикасаться к обнаженному женскому телу красивее. Не разрывая объятий, они опустились на гостиничный матрас (слишком мягкий — завтра у него будет болеть спина), где он продолжил покрывать поцелуями ее кожу. Роузи долго возилась с пряжкой на его брюках. Когда наконец они освободились от ненужных слоев одежды и на короткий промежуток времени стали единым живым существом, двигающимся, подчиняясь первобытному ритму, Роузи прошептала ему на ухо: — Ты давно мечтал об этом, правда? В другое время, он бы съязвил, не скрывая насмешки над ее убежденностью, что любой мужчина мечтает пасть к ее ногам, но сейчас, когда ее ноги обвивались вокруг его бедер, он мог думать лишь о финишной черте. — С первой встречи. Все произошло слишком быстро: быстрее, чем ему бы хотелось (чертов алкоголь!). Том подозревал, что Роузи устроила ему спектакль из стонов и дрожи, и это отрезвило его, испортив праздничное настроение. Он перехватил ее руку, которую она положила ему на грудь, угнездившись рядом, и прижал большой палец к кольцу на ее безымянном пальце. — Что думает Омар о твоих эскападах? В его голосе против воли прозвучала холодная насмешка. Что это, презрение к легкодоступным женщинам? К женщинам, нарушающим брачные обеты? Или ревность? Том видел мужа Роузи всего однажды, когда тот заехал за ней после корпоратива на майбахе цвета спелой черешни, они пожали друг другу руки, и его имя сохранилось у Тома в памяти. То ли трейдер, то ли брокер, Омар производил впечатление человека, чьи дела шли в гору, в манерах — медлительность, на смазливом лице — спесивое выражение баловня судьбы. Казалось, он был всем, что было нужно женщине — эдаким прекрасным принцем двадцать первого века, но нет же, его благоверная прыгала в постель к кому ни попадя, стоило подвернуться удобному случаю. Разве нужны еще доказательства, что мужчина, даже вывернувшись наизнанку, никогда полностью не угодит женщине? — Это моя первая «эскапада», — прохладно парировала Роузи. — И Омар о ней никогда не узнает. — Неужели первая? — Том не хотел верить ей на слово, но выражение лица Роузи заставило его усомниться во всем, что он слышал на ее счет. — Какая привилегия быть отмеченным в твоей галерее первых впечатлений. Могу я спросить, почему? Только не говори, что влюбилась в меня до потери пульса. Роузи оперлась локтем о подушку, ладонью подпирая щеку. Ее тушь осыпалась, подводка растеклась под глазами. Сейчас она уже не казалась ему женщиной-девочкой, Том был дай ей тридцатник, а то и больше. — Я люблю своего мужа, но он хочет держать меня на коротком поводке. Ему всегда нужно знать, где я и с кем, что думаю, что чувствую, сколько трачу денег. Без его участия я не имею права принимать решения, даже такие незначительные, как решение избавиться от старых туфель. Он постоянно оценивает, как я выгляжу, как говорю, как двигаюсь и как держу столовые приборы. В большинстве случаев, я получаю комплименты, но стоит мне расслабиться, их сменяет критика. Я устала быть под лупой и не хочу быть на пьедестале. Наши отношения как замкнутое пространство, где с каждым днем стены становятся ближе. Чтобы не сойти с ума, мне нужно окно. Окно, которое позволит сохранить хотя бы часть себя, не растворяясь в нем, не подгоняя себя под чужой образ. Окно, пусть даже ценой трансгрессии. — Звучит ужасно. — Ужасно? Да нет же, я люблю жизнь, которую мы построили вместе. Я хочу вместе воспитывать детей и состариться вместе. Просто иногда мне нужен глоток свежего воздуха, — она слабо улыбнулась, как будто сама не верила тому, что говорила. Том прищурился, переваривая услышанное. Частично он понимал ее: во время его брака у него пару раз случались интрижки на стороне, обычно во время семейных кризисов, когда одно присутствие вечно недовольной жены в одной с ним комнате было для него как болезненный мускульный спазм. Краткосрочные романы давали ему возможность заново ощутить то, что начисто стирал совместный быт: азартную игру, чей исход до конца не решен, не говоря уже о мистике незнакомого тела, гладкого и надушенного, жаждущего вместе с ним подняться к вершине, как суфле в разогретой духовке. Романы окрыляли его, вновь зажигая потухший фитиль, но он заканчивал их раньше, чем им удавалось выйти за периферии плотского. Его сердце, как стрелка компаса, всегда указывало в одном направлении. Он возвращался к жене, довольный, как кот налакавшийся жирных сливок, и за кризисами следовали периоды подъема. Цикл продолжался почти десять лет и тянулся бы еще неизвестно сколько, если бы одна из его мстительных любовниц не решила прийти к его жене с повинной, рассчитывая, что раскол брака бросит его к ней в объятия. Когда Том вернулся домой с работы, в прихожей его ждали два больших чемодана и одна ручная кладь, куда его жена запаковала его вещи. Их разрыв был стремителен, как лавина. Том пытался оправдаться, заваливал ее подарками, предлагал семейную терапию, пытался достучаться до ее совести через сына, — она была непреклонна. Теперь ему оставалось утешать себя совместной опекой и двушкой в Баттерси, которую он арендовал у завязавшего гангстера. — Не проще ли было бы поговорить с Омаром по душам и объяснить свои чувства? — на правах старшего и более опытного приятеля с изнурительным разводом за плечами предложил он. — Я пыталась и неоднократно. Но каждый раз мои попытки натыкались на тотальное непонимание и грошовые обиды. — Как насчет терапии? — Омар не верит в терапию. Говорит, что он лучше смоет деньги в унитаз, чем позволит мозгоправу с трехгрошовым дипломом копаться в его грязном белье. Том сделал мысленную пометку. — И единственный способ получить «глоток свободы» — это в постели с твоим коллегой по работе? Не слишком ли это радикально? Ты не думала, что тебе, возможно, просто нужно хобби? Если его покровительственное замечание и задело ее, она не подала виду. — Не просто с каким-то коллегой по работе, — с кокетливой улыбкой поправила Роузи. — С тобой. Ты мне нравишься. — Это не важно… Быстрее чем он успел добавить что-либо еще, она перекинула через него ногу, уселась сверху и приложила палец к его губам. — Тс-с-с! Хватит разговоров. Я хочу еще раз пересмотреть заметки перед завтрашним совещанием и пролистать презентацию. Ты можешь остаться, если обещаешь вести себя тихо.

***

После командировки Том ожидал, что их отношения вернутся к исходной точке, где самым близким взаимодействием был совместный ланч и беседа о годовой премии, некомпетенции топ-менеджмента и планах на отпуск, но снова ошибся. Роузи хотела продолжения, и неожиданно для себя он оказался втянутым в тайный роман с коллегой по работе, чего всегда успешно избегал, опасаясь непредвиденных сложностей перед вышестоящим руководством. В стенах компании они предусмотрительно сохраняли дистанцию и даже стали реже обедать вместе, но каждый вторник и четверг после работы, они расходились по машинами и ехали к нему в Баттерси. Алиби Роузи были уроки французского, так что Том иногда, по ее просьбе, гонял ее по спряжениям и неправильным формам глаголов. В остальном, они почти не разговаривали. Каждый раз стоило ему задать вопрос о ее жизни или поделиться деталями своей личной истории, Роузи спохватывалась, что ей пора быть дома, и начинала спешно собираться. Она словно намеренно возводила между ними стену, предотвращая любой намек на близкую дружбу. Она не хотела узнать его и быть узнанной, и странным образом со временем это положение дел начало все больше и больше его тяготить. С его предыдущими любовницами они спокойно делились деталями биографии, ужинали вместе и даже ходили в кино. Он знал об их семьях, политических взглядах и кулинарных предпочтениях. Романы удовлетворяли не только его потребность в физической близости, но и потребность в эмоциональной связи. Отношения же с Роузи были как изысканный ужин в мишленовском ресторане, после которого остаешься голодным. Они опустошали его, заставляя чувствовать себя одиноким. Он злился на нее, временами ее ненавидел, и оттого желал ее все больше, но физическая близость уже не приносила ему удовлетворения. — Почему я? — однажды вырвалась у него, когда он смотрел, как Роузи застегивает молнию на юбке, листая вкладки на экране телефона. — В смысле «почему ты»? — Почему ты выбрала меня в качестве своего «окна трансгрессии»? Роузи пожала плечами, по одной натягивая туфли. — Я и сама думала об этом. — И? — Понятия не имею. Возможно, тот факт, что ты никогда не выказывал мне особых преференций. Или что мои родители рано развелись, и я подсознательно ищу в мужчине фигуру отца. А может, это химия? Может, мы идеально совместимы для создания здорового потомства и потому испытываем притяжение друг к другу? — Это все? — А что еще ты ожидал услышать? Он не знал, что именно ожидал услышать. Что он знал, так это то, что ответ ему не понравился.

***

О том, что Роузи беременна, Том узнал от коллег. Официальное сообщение было сделано на утренней планерке, которую он пропустил, по просьбе бывшей жены забирая заболевшего сына из садика, и слух достиг его случайным образом, когда перед обедом он заглянул на кухню, где эйчары обсуждали начало процесса по поиску замены. Сначала он решил что ослышался, пока одна из эйчаров не подтвердила, что через четыре месяца Симмонс собирается уйти в декрет. Том почувствовал себя так, словно наступил на мину. Он молча вышел из кухни, забыв о жгучем желании двойного эспрессо без сахара, и направился прямо к столу Роузи. — Привет. На пару слов. Его взгляд невольно устремился к ее животу, но платье свободного кроя скрывало все возможные округлости. Неделю назад он, кажется, в шутку прокомментировал, что она поправилась, теперь же он чувствовал себя дураком. Том привел ее к одному из свободных залов для совещаний и закрыл за ними дверь. Как хорошая студентка, Роузи принесла с собой блокнот и ручку. «Неужели думает, что они будут говорить о работе?» — Если это по поводу Бренсон-энд-Лейк, то я сама попросила шефа снять меня с этого аккаунта, и это была его идея поставить тебя. Не благодари, — быстрее, чем он успел моргнуть, вставила Роузи. — Это не по поводу Бренсон-энд-Лейк, — вкрадчивым тоном сказал Том, чувствуя, что еще немного и сорвется на крик. — А поводу твоего декретного отпуска. — Ах ну да, тебя же не было на планерке, — как ни в чем не бывало улыбнулась она, нарочно игнорируя предгрозовое напряжение в воздухе. — Не волнуйся, меня не будет всего шесть месяцев. Я все разжую до мельчайших деталей своей замене. Ты не почувствуешь разницы. — Я думал, ты принимаешь таблетки. Роузи посмотрела на него так, словно только что вывела пешку на восьмую горизонталь, превратив ее в ферзя. — Ты никогда не спрашивал. А если бы спросил, то я бы сказала, что мы с Омаром уже почти три года пытаемся завести ребенка, и вон наконец-то аист навестил и наш дом. — Не прикидывайся дурочкой. Через четыре месяца ты уйдешь в декрет. Наши отношения длятся уже почти полгода. И за эти полгода мы ни разу не… Она обеспокоенно огляделась по сторонам, как будто стены могли иметь уши. — Пожалуйста, говори тише… Через пятнадцать минут у меня совещание с Макартуром. Если хочешь, давай сегодня пообедаем вместе в ресторане и все обсудим… — Нет, я хочу знать сейчас. Какова вероятность того, что этот ребенок мой? Роузи улыбнулась уголком рта, словно он спросил что-то очевидное, в глазах — презрение и вызов: — Биологически или реально? Том примерз к стулу, насколько чудовищно это прозвучало. — Только не говори мне, что у такого простого вопроса может быть несколько толкований, — прорычал он, невольно сжимая пальцы в кулаки. — Том, пожалуйста, у тебя нет никаких причин для волнений, — затараторила Роузи. — Никаких. Да, биологически я бы сказала, что вероятность велика, потому что три года попыток зачатия — долгий срок, и Омар никогда не хотел пройти медицинское обследование, считая, что причина — во мне… И тот факт, что сразу после начала наших с тобой отношений, мне удается забеременеть, это подтверждает подозрения… Но! Но реально — вероятность ноль. Никто от тебя ничего не требует, Том, успокойся. Как бы там ни было с биологией, это не твой ребенок. Но мой и моего мужа. И так и останется. Том застонал, опуская лицо в ладони. Это все было слишком похоже на липкий ночной кошмар. Кошмар, который ему не удастся стряхнуть с первыми лучами солнца. — Том… — Роузи с нежностью коснулась его плеча, но он с яростью стряхнул ее руку. — Ты точно считаешь меня дураком. Ты ведь этого и хотела с самого начала, верно? Ты использовала меня. — Конечно, нет, Том, — спокойно ответила Роузи, точно разжевывая ему теорему. — Я спала с тобой, потому что ты мне нравишься, все остальное — это случайность… — Ты хотела забеременеть. Ты сама сказала. И судя по всему, тебе абсолютно все равно, сколько людей пострадает на пути к твоей цели. Тебе самой не противна вся эта гора лжи, на которой ты собираешься строить свою жизнь?! — Что ты знаешь о моей жизни? Три года попыток зачатия и все мимо цели. Не только я и Омар мечтаем быть родителями. Его семья очень традиционных взглядов. Отсутствие потомства — достаточное основание для развода, и я знаю, моя любимая свекровь уже давно его к этому подталкивает. Брат Омара оставил свою первую жену спустя три года, когда у них так и не появилось детей, женился второй раз и теперь счастливый отец двойни. Ты хоть понимаешь, по какому тонкому канату я хожу? — Ты сама выбрала свой канат. И как по мне, так можешь на нем повеситься. Ты и твой муж друг друга стоите. — Ты не знаешь ни его ни меня. — Теперь я понимаю, почему в компании тебя уже дважды повысили. Ты не остановишься ни перед какими средствами, чтобы получить то, что хочешь. — Какой же ты лицемер! — вспыхнула Роузи, впервые потеряв самообладание. — Ты кидаешь в меня камни, как будто сам без греха, когда, сам же признался, весь свой брак ходил налево. Чем ты лучше меня? — Иди к черту. Он вскочил со стула и выбежал из кабинета, оглушительно хлопнув дверью. Любопытные взгляды коллег сопровождали его все время на пути к уборной, но ему было все равно, какие обрывки разговора донеслись до их ушей. Сушилка для рук приняла на себя удар его кулака. Потом еще один. С жужжанием покореженный механизм включился, выбрасывая потоки горячего воздуха. Том перевел взгляд на костяшки пальцев. Они покраснели и опухли, местами сквозь кожу сочилась кровь. Он не чувствовал боли. Он ненавидел Роузи Симмонс. Он любил Роузи Симмонс. Он не хотел этого ребенка. Он не хотел его терять.

***

Унылая лондонская осень бросала в окно косые ливневые струи. Том оторвался от экрана монитора, за которым просидел последние два часа, и пошел на кухню, где щелкнул включателем электрического чайника. Его внутреннее состояние соответствовало погоде. Эти выходные он должен был провести с сыном, но бывшая повезла его к своим родителями в Гилфорд, так что все, что ему оставалось, это опережать рабочие задачи, снижая градус цейтнота напряженных первых недель в новой компании. Он не возражал. В работе был комфорт и предсказуемость, в которых он отчаянно нуждался. В ней была возможность проявить свои таланты и чувствовать себя сподвижником чего-то значимого. Том никогда не понимал домохозяек, леваков и бездельников, чурающихся рабочих будней, отчаянно хватаясь за идеал мнимой свободы. Ради чего? Чтобы заполнить свободу отупляющими развлечениями или еще более отупляющим однообразием домашнего быта? Или чтобы разъезжать по миру, надеясь найти синюю птицу на пляжах, в ресторанах, в руинах древних городов, среди фотографий одних и тех же достопримечательностей, скрытых за толпами туристов? Только в работе Тому открывалась магия потока, когда время летело, точно за захватывающей игрой. Только устав по-настоящему, он мог получить удовольствие от отдыха. Том плеснул в дымящийся чай холодного молока и размешал кубик сахара. Пока он глядел в окно на сквер перед домом, где с деревьев уже облетели все листья, и потягивал чай, он заметил, как у обочины дороги остановился черный жук такси, а потом на асфальт ступила знакомая женская фигура. Водитель вышел из машины, чтобы выгрузить из багажника чемодан на колесиках. Последовала заминка, в которой женщина протягивала купюру, а водитель отсчитывал сдачу. Под дождем светлый плащ пассажирки на глазах покрывался бурыми пятнами. Том долил в чайник воды из-под крана и поставил его на подставку. С кухонной полки он снял глубокую керамическую кружку, унаследованную от предыдущих арендаторов, а из холодильника вынул канистру молока и пакет сливок. После этого он вернулся в спальню, где с верхней полки бельевого шкафа достал три полотенца: одно большое, другое поменьше и третье — совсем маленькое. Звонок в дверь не заставил себя долго ждать. Лицо Роузи было мокрым, то ли от дождя, то ли от слез. Без косметики ее можно было принять за подростка. Том посторонился, пропуская ее внутрь. Он поставил перед ней чай и пригласил ее опуститься на стул. — Я ушла от Омара, — без предисловий сказала Роузи, делая глубокий глоток из кружки и глядя в окно, словно обращаясь в пустоту. — Он проверил мои платежные переводы и увидел, что я никогда не оплачивала никакие уроки французского, и устроил допрос. Он заставил меня сделать тест на отцовство. Результат теста у меня в сумочке. Копию я оставила на обеденном столе, пока собирала вещи. Мосты сожжены. В следующий раз, когда я увижу Омара, мы будем в компании наших юристов обсуждать детали развода. Том попытался коснуться ее ладони, но Роузи убрала руку. — Часть меня словно атрофировалась, — продолжала она. — Но другая часть… Другая часть меня чувствует облегчение. Она быстро вскинула на него глаза, словно впервые заметив его присутствие: — Том, прости меня за этот внезапный визит. Я понимаю, если после нашего последнего объяснения, ты больше не хочешь меня видеть. Я чувствую свою вину за то, что ты был вынужден оставить компанию. Я не хотела ломать тебе жизнь. Наверное, я ужасный человек, но я, правда, не думала, что все это будет иметь для тебя такое значение… — Не извиняйся, Роузи. Гибсон предложили мне должность вице-президента, так что моя карьера, наконец, сдвинулась с мертвой точки. Мне давно следовало сделать этот шаг. — Правда? — встрепенулась она. — Я рада слышать. Поздравляю. Ты, как никто, этого заслуживаешь… — Что ты будешь делать дальше? — перебил Том. — Я? — Роузи нервно хихикнула, опуская глаза, упаковка сливок в ее руках опрокинулась на деревянную столешницу. — Сперва подыщу себе жилье…у тебя, кстати, нет знакомых арендодателей? Потом продолжу приготовления к появлению на свет Кэролайн. — Кэролайн? — рассеяно переспросил Том. — Так звали мою бабушку. — Правда? Я не знала. — Совпадения. — Я хотела спросить… — замялась Роузи. — Ты не возражаешь, если я поживу у тебя, пока не найду квартиру в аренду? Я ведь из Глазго, близких родственников в Лондоне у меня нет. Я пойму, если ты откажешься. — Ты можешь остаться столько, сколько необходимо… — Ты хороший человек, Том. — Но у меня есть условие. Ее прояснившееся лицо напряглось, губы дрогнули: — Как…какое? — Я хочу, чтобы Кэролайн знала, кто ее отец. Я хочу принимать участие в ее жизни. Роузи замолчала, взвешивая предложение. Тишина прерывалась только звоном ее ложечки о стенки керамической чашки. — Почему? — Я вырос в семье без отца, моя мама и бабушка говорили мне, что он был пожарным и погиб в результате несчастного случая на работе. Когда я подрос, то узнал, что это было ложью, и на самом деле, у него был магазин электроники, он жил недалеко от нашего дома и у него была другая семья. Он знал о моем существовании и где меня искать, но не желал иметь со мной ничего общего. Я так и не сумел простить его. Это бремя я несу с собой по сей день. Роузи кивнула: — Кэролайн очень повезло с ее отцом. — Спасибо. Том снова накрыл рукой ее руку, и в этот раз она не убрала ладони. — Том… Помнишь, ты спросил меня, что именно в тебе меня привлекло? — тихо спросила Роузи. — Теперь я знаю ответ. — Моя редкостная харизма, конечно? — Ха-ха. И это тоже. Но я думаю все дело в том, что ты всегда относился ко мне как к равной. Омар считал меня ребенком, чьи расходы и свободное время надо контролировать. Он взял на себя управление всей домашней бюрократией и финансами. В итоге я не знаю, как платить налоги, ведь я никогда не делала этого сама. Не знаю, на каких условиях нам выдали ипотеку. Какие у нас открыты вклады. Сколько денег на его банковском счете. Сколько мы платим за социальную страховку. У меня даже нет водительского удостоверения, потому что после двух провальных экзаменов, Омар запретил мне продолжать учебу, пообещав возить меня, куда мне нужно. Ему нравилось, когда я говорила писклявым голоском и строила из себя девочку-припевочку. И на работе ситуация не лучше. Быть женщиной в преимущественно мужском коллективе, это значит терпеть, когда от твоего мнения отмахиваются, тебя «забывают» пригласить на важные совещания, поверх тебя говорят во время твоих презентаций. Это значит все время чувствовать себя не профессионалом своего дела, но глупой малолеткой, оказавшейся в компании по счастливой случайности. Работа с тобой все расставила по своим местам. Ты оценивал меня по номинальной стоимости. Ты слушал, что мне было сказать, и считался с моим мнением. — Ты первоклассный специалист, Роузи. — Спасибо. Увы, так считают далеко не все. И тот факт, что ты был старше и опытнее меня, что не был заинтересован в моих авансах, это давало обоснованности твоей оценке. Я любила быть с тобой, работать с тобой, потому что с тобой я чувствовала себя уверенно. Я видела себя твоими глазами. Ты уважал меня как специалиста, и я становилась лучше. Ты не делал мне скидок на возраст и пол, и с тобой я чувствовала себя на равных. Ты словно подарил мне ключ к той части меня, которая долгое время оставалась заперта. Я пыталась пробить окно, а ты разрушил стены. Я думаю, что люблю тебя за это. А еще, что, возможно, мне нужна терапия. — И уроки вождения. — И уроки вождения, — смеясь, согласилась Роузи. Том поднялся со стула, чтобы ополоснуть пустые чашки под краном и поставить в посудомоечную машину. Роузи поднялась вместе с ним. Она обняла его так, словно искала убежище: быстро, порывисто и крепко, слишком крепко. Он аккуратно отставил чашки в сторону и, отвечая на объятие, с нежностью коснулся ее затылка. — Спасибо, — прошептала Роузи, зарываясь лицом ему в грудь. — И прости меня, пожалуйста. — Пустяки, — улыбнулся Том.