Пахучая смерть

Том знал, что смерть бывает быстрой и безболезненной, долгой и мучительной, знал также, что она бывает ужасна, как маггловская война, и прекрасна, как искусство Ренессанса. Но он никогда бы не подумал, что смерть может быть пахучей.  Как вообще что-то такое ужасное, как смерть, может иметь запах? Такой противный, такой приторный, такой яркий запах. Запах лотоса. Чем вообще пахнет лотос?! Она могла быть чем угодно, но не им: колючей розой, нежной лилией, опасным аконитом, прекрасным тюльпаном, даже, Салазар дери, невинной маргариткой.  Но лотос! Эта девчонка, свалившаяся на его голову, в буквальном смысле, упав на него прямо с неба на берегу Черного озера, могла олицетворять собой любой цветок, но не лотос. Эти белые лепестки ей просто не подходят! И Том был зол. Нет. Он был в ярости.  Ему осталось отучиться всего год, отпрыски этих чистокровных семей готовы по земле ползать, лишь бы ему угодить. Он создал гребаных два крестража, он превзошел всех! А эта наглая девчонка, которая заявляет всем, будто является племянницей того самого Дагворта-Грейнджера, так и норовит всё ему испортить.  Свалилась с неба, попросила отвести ее к директору, распределилась на 7 курс, на его курс, его факультета. Нет, ей будто мало! Она успела всех заворожить!  Тут улыбнулась, там помогла с уроками, здесь дала списать, и вот, посмотрите, его верные рыцари уже пляшут около нее. Особенно Малфой и Долохов. Ладно Абраксас, этот вообще ни одной юбки не пропустит, но Антонин. Том ни разу не замечал за ним такого интереса к женскому полу. А тут на тебе: и сумку до кабинета донесет, и в Хогсмид пригласит, и от гриффиндорцев защитит.  Только вот защита ей не нужна.  Том видел, как ловко она обращается с палочкой, видел смертоносный огонь в ее глазах, видел злую усмешку, что она прячет ото всех. Но Том не все, нет, он видит ее насквозь. Видит ее лживую натуру, ее обманчивую беззащитность, слышит ее фальшивый смех, замечает каждую ее улыбку, что не касается глаз.  А всё потому, что он сам такой: Фальшивый; И она такая: Не-на-сто-я-ща-я.  И кто бы мог подумать, что эта лгунья, эта маленькая врушка, станет причиной его скорой смерти.  Цветы начали распускаться в октябре, когда он впервые заговорил с ней. Нормально. Без ехидных ухмылок. Без ужимок. Посто подсел в библиотеке и завел разговор. Она оказалась умной, нет, мудрой. Словно прожила уже одну жизнь, и, как птица Феникс, возродилась вновь.  Сначала был легкий зуд. Чесалась грудь. Горло.  Потом пришел кашель. Сильный. До хрипоты.  И Том не мог понять его причину.  Но чем ближе была она, тем легче ему становилось.  Когда первые лепестки опустились на его ладонь, такие маленькие, белые и в крови, он всё понял. Он читал о такой болезни. Мерзкой болезни. Ханахаки.  Серьезно?!  Он создал два крестража, он дважды победил смерть и теперь может умереть, если эта девчонка не полюбит его в ответ!  Бред.  Он, Том Реддл, наследник великого Салазара Слизерина, будущий Лорд Воландеморт, страдает от неразделенной любви к какой-то лгунье.  Но время шло, и одного ее присутствия становилось мало. Тогда Том и решил действовать. Дождавшись всеобщего отъезда на рождественские каникулы, он подловил ее у входа в подземелья, затащил в нишу и поцеловал. О, она даже не вырывалась. Наглая девчонка ответила на его поцелуй. Обвила своими худенькими ручками его шею, запустила ладони в его волосы, растрепав всю прическу, и ответила!  А дальше завертелось.  Это было лучшее Рождество в жизни Тома. Они провели его вдвоем. В Выручай-комнате. Лежали у камина, пили вино и… целовались. Никогда, никогда и никто еще не был с ним так ласков. Никто еще не смотрел на него с такой нежностью в глазах, не трепал его по голове, не гладил вечно напряженную спину, не делал массаж, и уж точно никто не засыпал в его объятиях.  Том растворялся в ней.  В ее глазах, по цвету напоминавших горячий шоколад.  В ее волосах, что вечно норовили вылезти из прически.  В ее улыбке, полной нежности и затаенной печали.  В ней самой. Полностью.  Но каникулы закончились, ученики вернулись в Хогвартс, и тот уют ушел. Снова начались уроки, долгие собрания старост и вечерние патрулирования. Иногда Тому везло, и он успевал урвать пару горячих поцелуев. Но она менялась.  Том все реже слышал ее смех. Все реже видел ее улыбку. Все реже чувствовал ее тепло.  И цветы начали оживать.  Опять начался зуд. За ним пришел и кашель. Но Том терпел. Терпел из-за своей гордости, из-за нежелания втягивать ее в серьезный разговор. У него не было сил даже вытянуть из нее правду.  И он смирился.  К концу учебного года, когда все экзамены были сданы, Том не пошел на выпускной бал. Нет, она пришла, прокралась в его покои и утянула за собой в Выручай-комнату. Грейнджер выглядела великолепно в своем белом платье, чем-то напоминающем свадебное. Вот только лицо ее выражало вселенскую скорбь, словно она сейчас не танцевала с ним фантастический вальс, а была на похоронах.  И Том зашелся кашлем.  Он начал хватать ртом воздух, но тот упорно не хотел быть пойманным. Пришлось упасть на колени. А она стояла. Стояла и смотрела на его страдания. Соцветия лотоса, того самого, чей запах мучал его целый год, уже начали распускаться на теле. Запах заполнил собой всю комнату. Из глаз текли слезы. Слезы, на которые она смотрела с вымученной улыбкой. Улыбкой перекошенной, кривой, неестественной.  Взмах палочки, и из ее сумочки выпали два предмета. Его крестражи. Жалкие, подпаленные и уничтоженные.  И Том понял.  Понял, что она действительно лгунья, Что она маленькая врушка, Что она фальшивая, Как и он сам.  Яркое осознание, словно вспышка молнии, поразило его.  Том знал: эту ночь он не переживет.  И зашелся кашлем.  Она посмотрела на пол, где он, стоя на коленях и цепляясь руками за горло, пытался хоть немного вздохнуть, прервать этот ужасный, зловонный и нескончаемый поток цветов.  Это конец. Он повержен. Она сейчас уйдет, а он так и останется здесь лежать в коконе из цветов, в своем личном пахучем гробу. И всё, что сохранится о нем - лишь воспоминание, как наследник самого Слизерина развалился у ног какой-то девчонки, уповая на мнимое спасение.  И она действительно ушла. Лишь одна маленькая слезинка была доказательством того, что она тоже что-то чувствует, что ей тоже жаль.  Она ушла и не услышала, как последнее слово сорвалось с его окровавленных губ:  «Гермиона».