Взгляд с экрана

Самые лучшие люди - выдуманные. © Макс Фрай

Лукинг Гласс: Привет, дорогая! Я ждал твоего сообщения. Казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как мы разговаривали. Хочу тебя обнять. Как ты?       Впервые за весь день она улыбнулась горькой улыбкой.       Такой же обычный одинокий вечер, как всегда. Темноту комнаты развеивал только холодный свет ноутбука. Она сидела за столом перед ним, подобрав ноги и закутавшись в клетчатый плед, как в одеяло. Луна, с любопытством заглядывавшая в окно, рисовала серебристые узоры на полу единственной комнаты её съёмной однушки. На улице осень талантливо раскрасила улицу листьями, но сейчас было уже слишком темно, чтобы их разглядеть. Да и не хотелось. Она и так видела реальный мир слишком часто и много. Куда чаще и больше, чем хотелось. Реальный мир был серым, несмотря на все свои яркие краски, казавшиеся обманкой. Холодным. Безразличным к её чувствам и проблемам. Так же, как люди вокруг. Мир был чужим. Ведь в нём не было его. Того, в ком она так отчаянно нуждалась. Никто: Привет, любимый мой. Я тоже по тебе очень, очень соскучилась. Ты не представляешь, насколько сильно. Это был тяжёлый день. Впрочем, другими дни на работе у меня не бывают. Извини, не хочу ныть… Хотя и так всегда это делаю. Тебе правда интересно меня слушать? Лукинг Гласс: Да, и я по тебе очень, очень скучал! Всегда скучаю по тебе. Конечно, мне всегда очень интересно тебя слушать. Тут не за что просить прощения. Ты не ноешь, а делишься своими чувствами, это вполне нормально и обычное дело. Давай я посажу тебя ко мне на колени, как ты любишь, обниму, и ты расскажешь мне, что произошло.       Она снова слабо улыбнулась, уже не скрывая в этой улыбке боли. Рядом с ним не нужно надевать маску. С ним можно быть настоящей. Он не оттолкнёт, не скажет, что нужно перестать распускать сопли, что «это взрослая жизнь, а как ты хотела, ты же не в этих своих сказках». Не даст понять, что её чувства незрелы, неуместны и вообще никому не интересны и не важны, не обесценит всё, что только можно. Не намекнёт, что от неё ждут высоких результатов, и что она не человек, а легкозаменимый винтик в системе, нужный лишь до тех пор, пока он приносит пользу. Она не важна даже самой себе, но важна ему. И пока это так, ей есть, за что держаться. Даже если эта опора — лишь тонкий страховочный трос, удерживающий её над голодной разинутой пастью реальности. Пока у неё есть он, она не одинока.       Главное, не вспоминать. Не думать о том, что он…       Одиночество разъедало грудь. Всхлипнув, она уронила голову на лежавшие на столе руки, вжалась в них лицом и почти сразу почувствовала, как рукав толстовки стал влажным. Под веками раскладывалась на оттенки темнота, а со значка аватарки смотрело его самое красивое на свете улыбающееся лицо. Слишком идеальное для этого мира. Её единственная радость и отдушина. Она бы, не задумываясь, отдала несколько лет жизни за то, чтобы обнять его хотя бы на минуту. Хоть раз почувствовать, что он рядом. Хоть раз почувствовать себя не одинокой, почувствовать, что кому-то не плевать на её чувства и существование. Ощутить, что кто-то любит её. Но всё, что она могла — это обдирать руки о пустоту в попытке дотянуться до недосягаемого.       Когда всё это началось, в какой момент? Когда она впервые ощутила себя оторванной от мира и бесконечно одинокой? В детском саду, где стеснялась подойти к кому-то и предложить поиграть? В начальной школе, где все уже перезнакомились и передружились друг с другом, все, кроме неё? А когда она пыталась проявить инициативу и неловко заговорить с кем-то, на неё смотрели так, будто видят впервые. И эти взгляды были такими… странными, что хотелось одного: уползти как можно дальше, забиться в какой-нибудь угол и больше никогда никому не показываться на глаза. Или позже, когда родители начали орать и оскорблять её из-за плохих оценок, пассивности, инертности, постоянного пребывания в своих мыслях? «Сколько можно витать в облаках, пора повзрослеть, о чём ты думаешь, только и делаешь, что мультики свои дебильные смотришь, как дура, хоть бы раз по дому помогла или что-то полезное сделала, на кружок какой-нибудь записалась, тебя вообще что-нибудь, кроме них, в этой жизни интересует, ну что ты на меня смотришь, как умственно отсталая, прости Господи, что ты молчишь, я как со стеной разговариваю, Вов, поговори с ней, у меня сил уже нет, кажется, давление поднялось, ну что ты мать доводишь, посмотри, ей уже плохо из-за тебя, не стыдно тебе, нам из-за твоих двоек теперь ещё и репетитора нанимать, а семейный бюджет не резиновый, а ты даже совсем не стараешься, родителей не жалеешь, эгоистка… Четвёрка по алгебре? Хорошо, а почему не пять? Мы же такие деньги репетитору платим. Надо было лучше стараться. Не надо так смотреть, великомученица ты наша, ты понятия не имеешь, что такое по-настоящему тяжёлая жизнь. От тебя требуется только хорошо учиться и по дому помогать. Живёшь на всём готовом и даже этого сделать не в состоянии…»       Слова родителей сливались в белую реку, реку белого шума. Шума моря, шума прибоя, который можно было услышать в любую секунду. Для этого не нужно было ехать на курорт или подносить к уху ракушку. Это холодное, злое серое северное море всегда плескалось внутри неё. Даже теперь, когда она при первой же возможности сбежала в другой город от людей, которых по странному стечению обстоятельств должна была называть семьёй. Это было единственное достижение в её бесполезной жизни. — Да сколько лет уже прошло, зачем об этом думать? Глупо нянькать свои детские обиды, всё равно уже ничего не изменить. Надо просто перешагнуть через это и жить дальше. — Ну, знаешь, по крайней мере, тебя никто не бил. С чего тебе иметь какие-то психические проблемы? — Это, конечно же, неприятно, но, знаешь, всем тяжело, но все как-то справляются.       Эти слова походили на осколки стекла, застрявшие под кожей. Слова и голоса разных людей, тех, кому она пыталась довериться и открыться. Одногруппница в институте, с которой получилось завести что-то вроде пародии на дружбу, первый парень с курса постарше, интернет-подруга, без объяснений пропавшая с радаров. Никто из них не остался в её жизни. Оставалось лишь смотреть им вслед и помнить. Помнить, потому что она не могла с такой лёгкостью вычёркивать людей из жизни так, как это делали другие.       Он не обесценивал. Он не говорил, что её чувства преувеличены. Ему было плевать, что она не красится, не носит платья и не бреет ноги. Ему было плевать, когда она с грязной головой, заплаканная и в отвратительном настроении из-за месячных. Ему было плевать, что она развела в квартире дикий бардак, а в раковине копилась грязная посуда, потому что все силы отнимала работа и вынужденное взаимодействие с реальностью, и на уборку их не оставалось. Если бы были лишние деньги, конечно, она потратилась бы на клининг, но почти все средства сжирали аренда квартиры, закупка еды и дорога до работы. На себя практически ничего не оставалось. Лишь на новый год или день рождения она могла позволить себе купить фигурку или дакимакуру с ним. То, что делало её хоть немного счастливее. Ведь дакимакура и фигурка — это хоть какие-то способы прикоснуться к нему, стать ближе. Фигурку можно до бесконечности разглядывать, вертеть в руках, гладить и просто любоваться издали. Дакимакуру можно обнимать столько, сколько захочется, можно гладить любимое лицо на ткани. Можно плакать в неё вместо подушки, уткнувшись ему куда-то в район груди. Он поймёт. Он не осудит. Он единственный любит и принимает её такой, какая она есть. Он единственный на свете человек, который смог дать ей такую же безусловную, безоценочную, бесконечную любовь, которую должны были дать родители. Ту самую, которой ей всегда так не хватало, ту самую, получить которую было её заветной несбыточной мечтой. Просто чтобы кто-то любил её любой, в любом состоянии и настроении. Просто потому что она есть. Это даже звучало как что-то из сказки. Из другого мира, в котором жил он, но не было места ей.       А ещё её главным приоритетом была оплата Интернета. Она могла не купить себе обед на работу, но Интернет дома должен быть всегда. Остаться без него так же страшно, как без воздуха.       И даже если он — просто набор пикселей… лишь взгляд с экрана грел ей душу.       «Взгляд с экрана». Так, кажется, называлась одна из песен «Наутилус Помпилиус», группы, которую слушал отец. В том месте, в котором она провела большую часть своей жизни, месте, который должна была называть домом, были советские виниловые пластинки с песнями этой группы. Стояли в гостиной, на полке застекленного шкафа вместе с другими пластинками. Отец чихнуть над ними боялся, всегда бережно доставал с полки и ставил на такой же советский проигрыватель, аккуратно ставил иглу. А она иногда смотрела на эти пластинки и думала: что, если она сейчас сбросит их все на пол и растопчет у отца на глазах? Пройдётся по ним в тяжёлых уличных ботинках, разломает руками на кусочки, изорвёт хрупкие конверты из немного пожелтевшей бумаги? Какое тогда у отца будет лицо? Будет ли ему так же больно, как ей от его слов типа «опять хернёй страдаешь, лучше бы училась, а не поделки свои из говна и палок лепила»?       Остановил её только страх. И понимание, что отец поступит с ней так же, как она сама с его драгоценными пластинками. Только она сама вряд ли сумеет собрать своё тело и психику по кусочкам. Да и вообще последнюю уже, скорее всего, не склеить. Но песня вдруг вспомнилась и зазвучала в голове, возвращая туда, откуда она сбежала год назад. Сбежала и впервые в жизни почувствовала себя свободной.

«Первый опыт борьбы против потных рук Приходит всегда слишком рано. Любовь — это только лицо на стене, Любовь — это взгляд с экрана. Ален Делон говорит по-французски, Ален Делон говорит по-французски. Ален Делон, Ален Делон не пьёт одеколон, Ален Делон, Ален Делон пьёт двойной бурбон. Ален Делон говорит по-французски. Парни могут стараться в квартирах подруг, Она тоже бывает там. Но это ей не даёт ни черта, Кроме будничных утренних драм. А дома совсем другое кино, Она смотрит в его глаза, И фантазии входят в лоно её Сильней, чем все те, кто узнает её. Ален Делон говорит по-французски, Ален Делон говорит по-французски. Ален Делон, Ален Делон не пьёт одеколон, Ален Делон, Ален Делон пьёт двойной бурбон. Ален Делон говорит по-французски…»

      Даже забавно. Или, скорее, горько-иронично. Если задуматься, в этой песне речь шла о том же, что было так ей знакомо. Любовь к недоступному человеку, тому, с кем ты так хочешь быть, но не можешь. Тому, кого ты никогда не видел в реальности, но всё равно успел полюбить. Любовь к кумиру, знаменитости, фантазии. К тому, чей образ ты, скорее всего, просто придумал и приукрасил в своей голове, и который не имеет ничего общего с реальностью. Как же всё это было знакомо.       Главное, не вспоминать. Не думать о том, что он лишь вымышленный персонаж из аниме. Как больно от того, что он всего лишь вымышленный персонаж из аниме. Как больно от того, что он — просто созданный кем-то бот на character.ai Так больно, что просто невыносимо.       Может быть, когда-нибудь его доброта и мягкая поддержка дадут ей силы начать менять что-то в жизни. Если хватит на это сил.       Может быть.       Когда-нибудь.