Порнометражка

      Генри с напыщенной заинтересованностью крутит вещицу в руках, словно больше ничего в этот миг его не интересует. Громадную, тяжёлую штуковину рассматривают со всех сторон, изучают каждый дюйм, словно это какой-то диковинный экспонат в музее, а не взятая в аренду видеокамера. Смотря на это штуку Уилл чувствует в себе желание разбить её о голову этого самодовольного засранца Генри Эмили, удумавшего всё это шоу с фанфарами и мозгоеблей (и просто еблей, раз уж на то пошло). Достать эту вещь оказалось ой как не просто, Генри пришлось одолжить её у какого-то своего знакомого со школы — Клэй Бёрк, кажется. Американский парнишка, учащийся в соседнем колледже, сын шерифа Сент-Джорджа и выходец из богатой семьи. От таких людей Уилла обычно тошнит, но по словам Генри он хороший парень. Ну, по крайней мере камеру одолжил, и на том спасибо. На вопрос, зачем Генри она вдруг так понадобилась, тот, пожав плечами, выдал заранее подготовленный ответ, который не несёт в себе, вероятно, ни капли правды:       «Снимаем с другом любительский фильм про механику».       Ага, любительский фильм. Про механику. С другом. Конечно.       Уилл невольно вздрагивает, когда через раскрытую фрамугу вновь задувает морозный ветер, под чьими струями шурша колышется вуалевая занавеска. Прикрытая какой-то тканью лампа, излучающая слишком яркий жёлтый свет, больно режущий глаза, создаёт в комнате интимный полумрак, и Уилл думает, что к этой атмосфере не хватает только ароматизированных свеч или благовоний и лепестков роз, рассыпанных на полу в форме слов: «Генри Эмили — мудак». А мудак он по многим причинам, по одной из которых Уилл и находится сейчас здесь: связанный и полностью нагой. У засранца Генри Эмили небось уже в штанах дымится от одного вида такого жалкого и беспомощного Уилла Афтона, который сейчас абсолютно не в состоянии противостоять его похотливым выходкам. Сегодня Генри Эмили произведёт фурор.       Градус алкоголя уже знатно бьёт в голову, хотя выпили они всего ничего. Не настолько много, чтобы остаток вечера провести в полубессознательном состоянии, но вполне достаточно для игр «навеселе». Именно этого Генри, вероятно, и добивался. Плюс ещё один пунктик причин, почему Уильям Афтон хочет прямо сейчас свернуть шею этому напыщенному ублюдку, раз он решил, что может с ним так играться. А он может, и Уилл соврёт если скажет, что ему это не нравится. Ему нравится, но никогда этого не признает.       Мысли предательски расплываются в сознании бензинными пятнами, становятся лёгкими и нечёткими, ловко ускользая куда-то вдаль, за границы здравого смысла и нормы морали. Травку они не курили, но весело будет, вероятно, и без неё, это уж точно. Сегодня травку они заменят чем-то по-интереснее. Чем-то, что вдарит в голову явно жёстче, чем дешёвое вино и марихуана. Ни один алкоголь, ни один наркотик мира не сравнится с тем, что они испытывают во время своих похабных игр наедине (а иногда не только наедине). Каждый раз они придумывают что-то такое, что в голову не придёт ни одному нормальному человеку. А они не нормальные и они это знают. И их это вполне устраивает.       — У меня руки затекли, — жалуется Уилл, шевеля связанными сзади запястьями, стараясь хоть немного ослабить узел. Ремень неприятно трёт кожу, и Уилл беспокоится о том, не сотрёт ли он её до мяса. Этого бы явно не хотелось, но Уилл знает, что Генри этого не допустит, ведь Генри его любит. — Давай быстрее уже. И закрой окно: я замёрз, не хочу простудиться.       Уилл слышит, как Генри снисходительно усмехается, выдавливая из себя гаденькую ухмылку, и не спешит с ответом. Он любит издеваться над Уиллом и знает, что Уиллу это тоже нравится. Два больных фетишиста, а ведь они ещё даже не начали.       А в комнате и вправду довольно холодно, даже Генри, одетый в тёплый свитер и штаны, успел подмёрзнуть. Бедняге Уиллу, лежавшему полностью обнажённым и обездвиженным, приходилось молча терпеть повадки непогоды, стараясь не вздрагивать каждый раз, когда по комнате проходится морозный воздух, но едва заметная дрожь и табун мурашек по телу не проходят мимо Генри. Уилл — его прекрасный Уильям Афтон — выглядит сейчас так жалко и беспомощно, и Генри едва подавляет в себе желание укутать парня в три одеяла, напоить горячим чаем с мёдом и пролежать с ним в обнимку до конца своих дней. Генри хочет его согреть, но согреет он его сейчас немного иным способом, ничуть не хуже сладкого чая с одеялом, это уж точно.       Зима в этому году выдалась чересчур снежной и холодной, что совсем не свойственно Юте. Если бы не Уилл, Генри бы, вероятно, уехал на каникулы к родителям, как и большинство студентов. Общага поэтому почти полностью пуста: все разъехались по домам в рождественские праздники проводить каникулы с семьёй и друзьями. Уилл остался, потому что ни семьи, ни дома у него нет, зато теперь у него есть Генри, который заменил ему и дом, и семью. Где Генри — там и Уилл, и в каком бы месте они не находились — это теперь их дом. Только их. В старой съёмной квартире Уилл прожил почти два с половиной года и за эти два с половиной года Уилл ни разу не почувствовал себя в ней комфортно. Чувство, что он здесь чужой не давало ему расслабиться, не давало нормально поспать, накрывая того одеялом тревожности и беспокойства. С переездом в общагу к Генри всё поменялось. Когда Уилл только переехал в Сент-Джордж и поступал в колледж он твёрдо решил, что в общагу он ни ногой ни под каким предлогом не заселится. Здесь много людей, здесь грязно, здесь неуютно и ещё тысяча причин, почему вариант с общагой Уилл даже не собирался рассматривать. Но переехав сюда в комнату Генри с сердца словно свалился валун, который тянул его на дно, мешая жить спокойно. Да, общага не идеальна: последний ремонт здесь был лет дцать назад, ванна и санузел для донельзя брезгливого Уилла казались чем-то максимально омерзительными, а некоторые соседи бывают чересчур громкими и заносчивыми, но здесь Уилл впервые ощутил непривычное спокойствие, которого ни в родном доме (который домом у него язык не поворачивается назвать), ни в съёмной квартире он не испытывал ни разу. В первые дни, недели, а то и месяцы сон на новом месте Уиллу всегда даётся тяжело, но в первую ночь в общаге он преспокойно проспал часов шестнадцать без снов, кошмаров и тревоги — лишь спокойствие и полное умиротворение. Вероятно, дело в Генри. И теперь Уилл спит не в удушающем одиночестве, полного бесконечных тревог и тоски, а в обнимку со своим прекрасным, великолепным и неповторимым Генри Эмили, который сейчас приходится ему кем-то большим, чем просто «лучший друг», но это уже другая история. Главное, что сейчас, после стольких лет промозглого одиночества, стольких жизненных трудностей и всего пиздеца, которым наградила его нелёгкая судьба, Уилл теперь счастлив, потому что с ним теперь его прекрасный Генри Эмили, который подарил ему всё, о чём тот даже не грезил: любовь, заботу и поддержку. Как мало всё-таки Уиллу нужно было для простого счастья.       — Ну-у, Уилли, хватит ныть как ребёнок, — наконец, подаёт голос затянувший с ответом Генри, возвращая Уилла в реальность. — Мы даже начать ещё не успели, а ты уже чем-то не доволен, — протягивает он, даже не посмотрев на парня, и продолжает возиться с камерой, словно Уилл его совсем не интересует. Интересует конечно! Сквозь туманный полумрак в размытом зрении Уилл видит, как тот едва сдерживается, чтобы не взять его прямо сейчас. Но нужно держаться, ведь весь процесс должен быть задокументирован. А портить кадры своей несдержанностью Генри явно не хочет. Фильм должен выйти безупречно: одним дублем, без склеек, без единой помарки и запинки, строго следуя сценарию (насчёт последнего они, конечно, не уверены, но очень постараются держать соблазн начать импровизировать при себе). Их совместная порнометражка должна выйти бестселлером их бурной молодости, которую они, помимо успевшей поднадоесть учёбы, прожигают на бухло, траву и секс во всевозможных (и невозможных) позах и местах. А это явно не то, чего ожидали от Генри его родители и он сам, но теперь он чувствует себя по-настоящему свободным и счастливым. Учиться можно всю жизнь, а вот молодость всего одна, и им обоим хочется, чтобы в их памяти она отпечаталось ярким, цветастым пятном. Главное не увлечься слишком сильно, а то последствия хорошими явно не будут, это они понимают и стараются держаться рамок дозволенного.       (Ну, если считать то, чем они сейчас занимаются — нормальным, то что, интересно, в их понимании находится за рамками дозволенного?)       Но тем не менее, помимо всех их пьянок-гулянок, секса и безрассудства, в остальное время они в потолок не плюют — они учатся, и не просто учатся, а прямо-таки грызут гранит науки, погружаясь в учёбу с головой, посвящая себя робототехнике, к которой у них у обоих лежит душа ещё с самого детства. Ночи проводят за разработкой чертежей, собиранием механизмов и созданием чего-то действительно потрясающего и невероятного. И их труды не проходят даром: совсем недавно их совместным проектом, которым они занимались на втором курсе, заинтересовалась какая-то важная шишка в области робототехники из Лас-Вегаса, и к весне этого года они должны предоставить обновлённую и улучшенную версию их робота (аниматроника — так они его назвали) и свежие чертежи. Подготовить презентацию, выступить и продемонстрировать работу своего детища перед действительно профессиональными инженерами, перед которыми они обязательно должны показаться в хорошем свете. И если всё пройдёт хорошо, а на выставке они произведут фурор — кто знает, чего ещё они смогут добиться общими усилиями.       А добиться они смогут явно больших успехов, они в этом уверены.       Генри тем временем, наконец, ставит камеру на штатив и проверяет работу объектива. В кадре должно уместиться абсолютно всё, что будет здесь происходить: уловить каждый звук, запечатлеть каждый кадр их безупречного любительского фильма про механику, и всё должно пройти бе-зуп-реч-но.       Наконец, он включает запись и встаёт перед камерой, наклоняясь прямо перед объективом.       — Приём, эта штука работает? — спрашивает он и смеётся, махая рукой в объектив. — Сегодня 6 января 1968 года, канун Рождества. И сегодня я — Генри Эмили — будут трахать самогó Уильяма Афтона — своего друга, однокурсника и самого сексуального парня на свете, которого я люблю всем своим сердцем, — он поворачивается к Уиллу, чуть отходя от камеры, давая попасть в кадр второму главному герою этого фильма. — Ты хочешь что-нибудь сказать?       — О, да, хочу, — Уилл прочищает горло. — Сегодня 6 января 1968 года, канун Рождества. И я — Уильям Афтон — сегодня буду трахнут самим Генри Эмили — моим другом, однокурсником и самым сексуальным парнем на свете, которого я люблю всем своим сердцем, — на одном дыхании говорит он, отзеркаливая слова Генри, но продолжает и добавляет от себя: — Моим самым-самым лучшим, красивым, умным, невероятным парнем, подарившим мне мир и смысл жизни. Сегодня я буду трахнут своим Богом.       — Я думал, ты не веришь в Бога, — смеётся Генри, становясь на кровать одним коленом. Матрас неприятно скрипит под его весом, и парни чувствуют мимолётное облегчение, когда понимают, что то, чем они будут здесь заниматься не услышит никто, потому что общага почти пуста. Лицезреют их похабные игры только тараканы в обоях, рок певцы с развешанных на стене плакатов Генри и объектив камеры, записывающий самую ахуенную порнометражку во всём мире с самыми лучшими порноактёрами, чьим талантом позавидует весь Голливуд.       — Я не верю в Бога, Хен, — тихо произносит Уилл, влюблённо смотря на Генри из-под полуприкрытых глаз. — Я верю в тебя. Ты — мой Бог, Генри.       В интимном полумраке его пьяный, хрипловатый голос звучит настолько сексуально, что Генри едва держит себя в руках, чтобы не наброситься на него прямо сейчас. В Уилле его привлекает всё: прокуренный голос с заметной хрипотцой, ничуть не портившая его прекрасный баритон; тёмные растрёпанные волосы, которые тот не причёсывает, вероятно, никогда; слишком бледная кожа с ползущими под ней червяками синих вен, болезненная худоба и прекрасные серые глаза, словно выжженные чистым серебром. Генри часто ловит себя на мысли, что хочет утонуть в этих прекрасных глазах. Они особенно прекрасны, когда отражают в себе лучи яркого солнца, которое Уилл терпеть не может. Уилла вообще много что раздражает, и Генри это только забавляет. А ещё Генри забавляет слишком вычурный британский акцент Афтона, от которого он не смог избавиться даже спустя два с половиной года жизни в Америке. Генри забавит, как Уилл бесится, когда его называют «Биллом», когда шутят про вторник и когда Генри играет с ним в постели и делает с ним всё, что вздумается, потому что Генри имеет на это полное право. Генри вообще много чего дозволено делать с его Уиллом и очень нагло этим пользуется. А Уилл в свою очередь мастерски делает вид, что его это раздражает. Ему это нравится. Нравится до дрожи, до спутанного сознания, до срывающегося голоса — но он никогда не признается об этом вслух, потому что он — та ещё сука.       Но Генри любит его и таким, потому что у него, вероятно, какой-то ебанутый фетиш на придурков. У Уилла тоже. Они оба друг друга, блять, стоят…       Генри наклоняется над бледным лицом слишком близко, и они чувствуют горячее дыхание друг друга. Уилл на мгновенье забывает как дышать, когда чужие пальцы медленно поглаживают его лицо. Тёплые пальцы осторожно проходятся по скуле, задевают слишком заметные синяки под глазами и спускаются вниз по подбородку. Когда пальцы касаются шеи и проходятся по слишком чувствительному кадыку, Уилл не сдерживает стон. Генри знает все чувствительные места на теле Уилла, знает каждую эрогенную зону и точки, доводящие того до жёсткого оргазма, который Генри так нагло контролирует. Он знает как сделать любимому приятно: до искр в глазах, до помутнения сознания и потери речи, но не настолько, чтобы он кончил. Он знает всё его тело и за время их отношений научился мастерски им пользоваться и контролировать. Во время секса тело Уилла принадлежит Генри, а Генри управляет им словно марионеткой.       Когда Генри грубо берёт его за шею, Уилл понимает: съёмки начались.       — Это звучит так сексуально, Уилли. Ты меня заводишь, — тихо шепчет Генри и целует парня в губы. Грубо, жёстко, властно. Генри, вероятно, единственный человек во всём мире, кому дозволено делать с Уиллом всё что угодно, порой даже нечто большее. Для других он — неприкосновенен. Он принадлежит только Генри.       В поцелуе Уилл чувствует привкус недавно выпитого вина. Алкоголь дурманит разум, превращая мир вокруг в цветастый калейдоскоп. Удивительный эффект, а ведь они даже траву не курили. Или это не из-за алкоголя?       (Уильям думает, что нет)       Генри разрывает поцелуй и отстраняется от своего любимого. Рассматривает бледное лицо из-под полуприкрытых век и понимает, какой же Афтон всё-таки красивый (особенно, когда он под его контролем). Взглядом оценивает слишком хрупкое, слишком худое, но такое желанное тело, едва борясь с желанием сотворить с этим прекрасным телом что-то такое, что страшно даже вообразить. Порой Генри сам пугается своих мыслей, находя в этом что-то неправильное. Генри неправильный. Уилл неправильный. Они оба неправильные и они об этом знают. И совершенно не против этого, потому что только так они чувствуют себя собой. Кажется, Афтон плохо влияет на Генри, и Генри вдруг задумывается, не аукнется ли ему это в будущем. Но сейчас об этом думать совершенно не хочется, ведь сейчас есть дела по-важнее. Сейчас они на съёмочной площадке в самом разгаре съёмок их ебанутой порнометражки и отвлекаться на что-то постороннее — нельзя.       Генри сбрасывает с себя свитер и остаётся в одних штанах. Уилл ловит себя на мысли, что рассматривает тело своего Бога непростительно долго. Останавливает взгляд на каждом сантиметре прекрасного тела, подчёркивая какие-то незначительные детали. Интимный полумрак очерчивает извилистый контур, по которому Уиллу так хочется нагло пройтись пальцами, прощупать каждый дюйм, и выцеловать каждую родинку и каждую веснушку, которыми с ног до головы усыпано прекрасное тело Генри Эмили — его прекрасного Бога, великолепного и неповторимого. Единственного, кому разрешено прогнуть под собой Уильяма Афтона, поставить во всевозможные позы и называть его самыми грязными на свете словами (кроме, конечно же, «Билла», он терпеть не может это прозвище и такой грех непростителен даже Генри). Ему позволено всё и даже больше.       Генри полностью забирается на кровать и хищником нависает над связанным Уиллом, облизывая сухие губы. Тихо позвякивает пряжка его ремня, и Уилл замирает испуганным оленем, чувствуя, как от томительного ожидания сердце колотится с бешеной скоростью. Совсем скоро его отымеют так, что ближайшие пару дней он на задницу не сядет, это уж точно. Но это точно того стоит.       Уилл вздрагивает, когда ухо опаляет горячее дыхание. Мокрый язык пошло проходится по раковине, заставляя Уилла продрогнуть мурашками. Он обожает это чувство. Сегодняшние прелюдия будут явно затянутыми, это уж точно, но парни абсолютно не против. Они любят растягивать удовольствие.       — Помнишь день, когда мы познакомились? — улыбаясь спрашивает Генри, проводя тёплыми пальцами по чужой щеке, быстро вызвав этим действием смущённый румянец. Уилл тихо смеётся.       — Конечно. Как такое забыть?       Под «днём, когда они познакомились», Генри имеет в виду «день, когда им невольно пришлось сотрудничать друг с другом». Удивительно, но весь первый курс они цапались как кошка с собакой, стараясь превзойти друг друга во всём. А осенью в прошлом году, когда они только перешли на второй курс их внезапно поставили в пару на совместном проектном практикуме, оправдываясь тем, что они «прекрасно дополняют друг друга». В тот день они готовы были вешаться, лишь бы не заниматься бок о бок с «ним»…       — Я помню, как ты сказал мистеру Хайду, что лучше тёрку себе в зад засунешь, чем будешь работать в паре со мной, — по-доброму смеётся Генри, припоминая чудные деньки, когда они почти открыто враждовали друг с другом. Он приподнимается, и теперь они снова смотрят друг на друга, так нежно и влюблённо, отдаваясь приятным воспоминаниям о старой вражде, зародившей их ебанутую любовь.       — Весь первый курс ты казался мне дико нудным заучкой и зубрилой, — смеясь фыркает Уилл, вспоминая те далёкие минувшие деньки. Мистер Хайд — их научный руководитель, преподаватель по основам робототехники и куратор проектного практикума — ещё перед началом учебного года составлял учебный план и технические задания для практикума. Обычно преподаватель разрешал собираться в команды по три или даже четыре человека, и студенты сами решали, с кем быть в команде. Но в этом году мистер Хайд, разочарованный результатами прошлых второкурсников, решил попробовать новый метод работы и сам распределил всех в пары по два человека, опираясь не только на успеваемость студентов, но и на их личностные качества, характер и, что самое главное, их отношения друг к другу. Мистер Хайд прекрасно знал, что Афтон и Эмили — успешные и талантливые студенты, чьи работы в разы превосходят многих старшекурсников и даже выпускников, и мистер Хайд ими не раз открыто восхищался. Но враждуют юноши с самого начала обучения, поэтому поставить их в пару мистер Хайд почему-то посчитал отличной идеей, ведь они «идеально дополняют друг друга и вместе они могут создать что-то действительно невероятное». Замечательно, просто прекрасно, блять — думали студенты в тот день, взглядом прожигая друг в друге дыру, сидя в разных конца аудитории и желая, чтобы между ними образовалась гигантская, бездонная пропасть. Тот день стал отправной точкой… чего-то. Мистер Хайд был весьма доволен и даже горд собой, когда осознал, что смог сдружить самых упрямых, самых заносчивых и принципиальных, но тем не менее умных и способных заклятых врагов друг с другом.       Интересно как отреагирует мистер Хайд, узнай он, что смог их не только сдружить, но и страхать?       С того дня Генри стал для него кем-то большим, чем однокурсник, чем друг, чем любовник… Уилла однажды вдруг захлестнули явно нездоровые чувства по отношению к Генри, которого он буквально боготворял. Превозносил как что-то, что спустилось ему с небес, некий дар Божий. Сам Бог заметил его, явился к ему, и теперь похабно прогибает под собой. Властвует, доминирует, приказывает. Только ему Уилл готов подчиняться, только под ним он готов выгибаться как только можно и нельзя, только ему он позволяет всё. В такие моменты он испытывает нездоровое желание, чтобы его Бог выпорол его со всей дури. Перекрыл ему кислород, а затем вернул, даруя жизнь. Покрыл всё его тело укусами и засосами, чтобы весь мир знал, кому принадлежит Уильям Афтон.       Из мимолётных раздумий Уилла выводит чувствительный шлепок ремня по бедру, и он вздрагивает, скорее от неожиданности, чем от боли.       Боль Уильям любит.       — Надеюсь, ты помнишь стоп-слово, — Генри выпрямляет сложенный вдвое ремень, и тот издаёт громкий шлепок. — А лучше бы тебе его забыть, потому что останавливаться не входит в мои планы.       На бедре краснеет грубая отметина, Уилл чувствует, как с каждой секундой она разгорается огнём. Боль порой такая прекрасная. В жизни Уилл уже успел натерпеться всевозможной боли, от которой до сих пор не может отойти, но боль, которую приносит ему его Бог он готов испытывать вечность. Только Генри дозволено причинять ему боль, даже если она будет адской и нестерпимой. Уилл вытерпит всё, что причинит ему Генри, потому что он — его грёбанный Бог       — А ты у нас больной фетишист, я прав? — лукавит Генри и снова бьёт Афтона ремнём. — Тебе нравится, когда я делаю тебе больно, да?       — Люблю чувствовать боль, — Уилл сглатывает и чувствует неприятную сухость в горле, а голос отдаётся хрипотцой. Сердце в груди бешено колотится, а конечности сводит нервными судорогами от нетерпения. — Потому что только она даёт мне понять, что я всё ещё жив.       Генри широко ухмыляется и бьёт ещё раз, сильнее. Ещё. Ещё. И ещё. С каждый разом бьёт всё жёстче и сильнее, словно желает выбить из Уильяма Афтона всю накопившуюся дурь. Бьёт по впалому животу, по рёбрам и по бёдрам, затем переворачивает парня и бьёт по спине и ягодицам. На бледной коже остаются красные отметины и, вероятно, вскоре они зальются синяками. От каждого шлепка Уильям вздрагивает, а из уст вырываются сладкие стоны. Невольно в голове проявляются далёкие, давно затёртые воспоминания, когда в месте, которое он называл домом его также били ремнём люди, которых он называл семьёй. Но тогда было больно. Больно до слёз, до неконтролируемой истерики и потока бесконечных вопросов: «За что со мной так поступают?», «Чем я это заслужил?», «Зачем они делают мне больно?». Покидая Англию он не раз клялся самому себе, что больше никому и никогда не позволит причинить ему боль. Всю жизнь он не верил в бога, ведь в голове не было ни единой мысли в пользу существования бородатого дядьки в небесах. Войны, голод, бедность, рак у детей, страх, который он чувствует в месте, которое он зовёт домом и боль, которую причиняют ему те, кого он зовёт семьёй… Маленький Уилл считал этот мир неправильным и несправедливым, нечестным и очень-очень жестоким. Маленький Уилл мечтал, что однажды он сожжёт этот мир дотла, избавит его от людской ненависти и жестокости, уничтожит этот мир и воссоздаст свою империю, в которой ему больше не будет больно. А потом в его жизни появился Генри, и всё вокруг снова обрело смысл. Из-за кровавых туч выглянули лучи яркого солнца, и Уилл впервые почувствовал успокаивающее тепло. В тот момент он обрёл своего Бога в которого он так хотел всегда верить и с тех пор он полюбил боль от которой ему всегда было страшно.       Его Бог показал ему, что ещё не всё потеряно в этом мире, от которого он чувствовал лишь разочарование. Генри дал ему то, чего он не испытывал ни разу в жизни: любовь, заботу и поддержку. Генри Эмили подарил ему жизнь, а в замен Уилл позволяет ему делать с ним всё, что тот захочет (даже причинять ему боль, ведь его боль — прекрасна), чем он, собственно, прямо сейчас и занят.       Ох, точно. Он же прямо сейчас как следует его порет. Это приносит боль, но не такую, какую Уилл испытывал раньше. Теперь от этой боли ему приятно, ведь её причиняет ему самый прекрасный, самый лучший и самый невероятный человек в его жизни — его Бог — Генри Эмили.       В какой-то момент Уилл думает, что, наверное, это не совсем нормально и здоровó, но потом вдруг забивает на это, потому что «Кто сказал мне, что мне нужно быть нормальным и здоровым?». В тот момент он полностью заглушает голоса здравого смысла, потому что это уже неважно, ведь теперь он по-настоящему счастлив.       Уилл не сразу приходит в себя, когда шлепки прекращаются. Он чувствует, как горит его кожа, на мгновенье он даже думает, что Генри решил облить его бензином и поджечь, пока Уилл витал где-то у себя в мыслях. Он пытается двинуться, но по заднице тут же прилетает шлепок тяжёлого ремня.       — Не помню, чтобы разрешал тебе двигаться.       — Люблю грешить и идти наперекор своему Богу, — хрипло смеясь произносит Уилл, но ещё одну попытку перевернуться он делать не рискует. Он чувствует, как всё тело — особенно задница — пестрит ударами тяжёлого кожаного ремня. Сегодня Генри постарался на славу и не побрезговал бить со всей силы — синяки останутся смачным (особенно, мать его, на заднице, на которой ему, вообще-то, потом на парах сидеть (пусть Генри Эмили молится, чтобы синяки успели сойти до конца каникул)). И всё это для неповторимого бестселлера их бурной молодости — их ебанутой порнометражки.       — Будешь раскрывать свой рот не по делу — и я займу его кое-чем другим, — пошло шепчет Генри тому прямо в ухо, борясь с желанием откусить его. Он спускается ниже и кусает худое плечо. Острые зубы впиваются в бледную кожу, на языке тут же пестрит металлический привкус. Уилл сдавленно стонет, когда Генри оставляет на плече смачный, слюнявый засос. Круто, теперь помимо синяков на теле будут ещё и засосы с кровавыми подтёками. Ну, это был лишь вопрос времени. Уилл чувствует, как кружится голова, когда его вдруг переворачивают на спину. Генри властно нависает над ним, облизывает губы и смотрит на парня из-под полуприкрытых век, по-хищнически ухмыляясь. — Думаю, нам не стоит затягивать съёмку, у нас всё-таки ограниченный хронометраж.       Конечно нет. Они оба почти уверены, что они вполне способны прокувыркаться так всю ночь, но и фильм затягивать действительно не стоит. Хотя, признаться честно, они уже сбились во времени и поэтому понятия не имеют, сколько уже длятся эти прелюдия, но ещё чуть-чуть и им станет на это абсолютно всё равно. Не важно, каким по длине выйдет их совместная порнометражка: на час или на целую ночь — важно, чтобы сегодня они как следует кайфанули.       Ну, а если что фильм всегда можно переснять, так ведь?       Генри быстро снимает с себя штаны и бельё, бросая вещи куда-то в сторону. И вот теперь он нависает над Уиллом и смотрит на него настолько властно, что тот теряет голову. Настолько, что не замечает, как чужие пальцы смыкаются на его шее. Сжимают бледную кожу, тяжёлым камнем вдавливают голову в кровать, перекрывая воздух. Уилл чувствует, как сети трахеи почти рвутся под цепкими пальцами Генри, как воздух закупоривается где-то внутри, не в силах достичь лёгких. Перед глазами пляшут цветные пятна, а в ушах звенит настолько громко, что невольно начинает болеть голова. Сквозь мутную пелену Уилл нечётко видит лицо своего Бога, и он почти расплывается в счастливую лужицу киселя под его тяжёлыми руками.       Генри медленно наклоняется над Уиллом и грубо целует любимого в губы, чуть расслабляя стальную хватку на чужой шее и передавая желанный воздух. Уилл издаёт булькающий звук и чувствует, как по щекам текут слёзы. Проходит, кажется, целая вечность, когда чужие пальцы постепенно ослабевают, и Уилл, наконец, рвано вздыхает полной грудью и хрипло кашляет. Его Бог даёт ему дышать, и это прекрасно… Уилл расплывается в счастливой улыбке, когда до насыщенного кислородом мозга доходит мысль о том, что теперь он полностью зависим от своего бесподобного Бога. Уиллу не хватит и книги, чтобы описать то, насколько он обожает Генри Эмили, как он прекрасен и неповторим. Иногда ему кажется, что он не достоин того, что его трахает сам Бог, но он снова и снова шепчет ему слова благодарности, что Бог выбрал именно его.       Как же это, блять, ненормально.       — Спасибо, Хен, — хрипит Уилл, глубоко дыша и слабо кашляя. Чужие пальцы стирают с щёк дорожки слёз, и он тянется к теплу, исходящего от рук его прекрасного Бога. — О, ты так прекрасен, когда делаешь это.       — Ты прекрасен, — отвечает Генри и снова целует его в губы, уже нежно, словно извиняясь за свою чрезмерную грубость. Кажется, Генри случайно прокусил Уиллу губу, потому что поцелуй ощущается солёным, металлическим вкусом. Генри отстраняется, стирает подушечкой пальца кровавый след с чужих губ и расплывается в нежной улыбке. Не в той, что была до этого: властной и безумной. Его Бог любит менять роли: сначала бить кнутом, а затем преподносить сладкий пряник и зализывать раны. И Уилл это чертовски обожает. — Ты прекрасен, когда плачешь. Твои слёзы прекрасны. Твоя кровь прекрасна.       — Я готов отдать тебе всю свою кровь, — шепчет Уилл, чувствуя, как начинает кружиться голова. — Всю, до последней капли. Я хочу насытить тебя своей кровью, пролить кровь на всё, что ты делаешь и создаёшь. Хочу, чтобы моя кровь стала твоей, Хен.       — Ты больной фетишист, ты это знал?       — Разумеется.       Генри широко ухмыляется и проводит пальцами по бледной шее, на которой уже наливаются свежие синяки. Появляется внезапное желание впиться в неё зубами, поддаться порывом чувств и откусить от нежной шеи кусочек плоти (от сильной-сильной любви, конечно — оправдывает себя Генри). Столь сильная буря эмоций и чувств заставляет руки Генри лихорадочно трястись. Грёбанный Уильям Афтон вызывает у него слишком много чувств, сносит крышу, заставляя сердце заходиться в бешеном темпе… Надо бы его как следует за это наказать. Наказать за то, что он слишком прекрасен и бесподобен, прямо как сам Генри Эмили в глазах Уильяма Афтона.       Они больны настолько, что уже сами не замечают этого. Настолько нездоровы, что порой им кажется, что всё, что они делают — в порядке вещей. Но это временно, ведь когда взойдёт солнце, когда они выспятся и протрезвеют, а в мире наступит новый день — всё станет на круги своя.       Всё, что происходит ночью — остаётся ночью, а днём они всеми привычные Генри Эмили и Уильям Афтон, и никто, смотря на них, и за что не догадается, какими игрищами они любят заниматься наедине.       Но об этом, конечно, никто не узнает.       (Кроме, пожалуй, тех, кто рискнёт лицезреть запись их столь отбитой порнометражки, которую они записывают будучи пьяными и даже не под кайфом)       ((Ну разве это не прекрасно?))       — Я так хочу украсить твоё прекрасное тело засосами и укусами, особенно твою чудесную шейку, — мечтательно произносит Генри, водя кончиком указательного пальца вокруг слишком чувствительного кадыка; Уилл со стоном прогибается, и Генри слышит, как у того хрустит затёкший позвоночник. — Оставить на тебе эдакий автограф. Чтобы весь мир знал, что ты принадлежишь только мне.       — И что же тебе мешает это сделать?       — Я хочу, чтобы ты умолял меня это сделать.       — О, Хен, — Уилл театрально вздыхает, растягивая ухмылку. Приложил бы руку ко лбу, не были бы они связаны. — Снова будешь томить меня мучительными прелюдиями? — он едва успевает договорить, когда шею снова сжимают. Несильно, но весьма чувствительно. Уилл чувствует, как сердце вдруг подпрыгивает от внезапных действий Генри, и смотрит на своего любимого с долей страха. О-ох, как же он это обожает. Чувства, которые заставляет его испытывать Генри Эмили просто неописуемы. Испытывать натуральный страх перед Генри Эмили — самое лучшее удовольствие.       С Генри Эмили он чувствует себя живым.       — У-мо-ляй.       Уилл глухо стонет, когда внизу живота что-то сладко тянется от этих слов. Тёплая волна наслаждения проходится по телу нервными импульсами, и Уилл не замечает, как начинает дрожать. Оба уже даже успели позабыть о том, что прямо сейчас они снимают порно-фильм, в котором они — главные герои. Главные герои этой грёбанной, до безумия абсурдной порнометражки.       О нет, конечно нет, что вы, они снимают любительский фильм про механику…       — О, Хен… — тихо произносит Уилл, тяжело дыша. — Умоляю, блять, укрась мою шею укусами и засосами. Укрась укусами и засосами всё моё тело, с ног до головы. Пометь каждый дюйм моего бренного тела эдаким автографом, чтобы весь мир знал, кому я принадлежу.       Как чертовски театрально. Генри это нравится.       И он почти срывается с цепи, но упорно держит себя в руках. Приступает к делу медленно, словно нехотя, делая вид, что оказывает Уиллу огромное, блять, одолжение. Но всё также похабно. Жадно впивается в нежную шею зубами, выбивая из Уилла сдавленный стон. Он изящно прогибается, когда чужое дыхание щекочет кожу, вызывая табун мурашек. Генри целует шею, грубо оставляет багровые засосы, кусает чувствительную кожу до кровавых отметин. Спускается ниже, и теперь автограф Генри окропляет выразительные ключицы и худые плечи. Продолжает целовать бледную кожу, а затем медленно — чертовски медленно, точно дразня — проводит пальцами по коже: начинает с покрасневших щёк, спускается к шее, останавливается возле кадыка, круговыми движениям поддразнивая чувствительный выступ, затем огибает острые ключицы и наконец доходит до груди. От таких действий Уилл почти забывает как дышать. Вдыхает слишком глубоко и задерживает дыхание; и без того впалый живот втягивается ещё сильнее, очерчивая выпирающие рёбра. Генри спускается ниже и целует чужой сосок, дразнит шаловливым языком ареол, а затем нежно кусает. Уилл глухо стонет, прикусывая уже и так кровоточащую губу. Чувствует, как в животе что-то приятно стягивает, сжимается до размеров атома и нервно пульсирует, заставляя содрогаться всем телом. О-ох, блять. Генри знает, куда надавить, где провести и где целовать. Знает, вероятно, даже больше, чем сам Уилл. И это, блять, прекрасно.       — Я знаю, как сильно ты любишь прикосновения, — Генри поднимает взгляд и видит, как от удовольствия Уилл ёрзает и закатывает глаза. — Осторожные, невесомые, такие дразнящие. Ты же любишь когда я дразню тебя, верно?       — Ненавижу… — Уилл почти задыхается. Даже удушение не бьёт по его дыхалке так сильно, как грёбанные пальцы Генри Эмили, которыми он так умело пользуется. Поотрывать бы их нахер… — Я… не могу дышать…       — О да, конечно. Это у тебя же тут пунктик на прикосновения и асфиксию, грёбанный изврат. И, вероятно, на доминирование, — Генри приподнимается и некрепко, но вполне властно сжимает чужую шею и шепчет Уиллу в самое ухо, щекоча кожу горячим дыханием: — Не у меня же тут встаёт, когда надо мной доминируют.       О, да. Вставший член начинает приятно пульсировать, и Уилл нервно ёрзает задницей. Тут же с огорчением обращает внимание на собственные руки, давно затёкшие и, вероятно, содранные до крови. Уилл чувствует что-то мокрое, стекающее с запястий. Он так сильно ими ёрзал? Что ж, за это Генри ещё получит нагоняй. Но позже, когда его Бог его как следует вытрахает.       — Сколько времени уже прошло? Не пора бы от экспозиции перейти к завязке? — лукавит Уилл, требуя чего-то большего. Ответом служит страстный поцелуй.       — А мы куда-то торопимся? Хотя, думаю ты прав. Мне тоже надоели долгие прелюдия, — соглашается Генри, когда видит собственный стояк. Он и не заметил, что у него встал. Слишком заигрался.       Уилл давится воздухом.       — Ах, ТЕБЕ надоели? Это я тут страдаю от недотраха, дорогой ты мой Господь Бог, блять.       Генри смеётся. О, да. Грязные разговоры — вот их общий ненормальный пунктик. Они оба ненормальны. Уильям Афтон ненормальный, потому что только ненормальные возбуждаются до чувства удушения и доминантности над собственной персоной; от порки, укусов и грубых поцелуев, оставляемые Генри Эмили. Генри Эмили ненормальный, потому что только ненормальные возбуждаются от чувства власти, собственного превосходства и желания подчинять себя самогó Уильяма Афтона — гадкого, самодовольного и чересчур зазнавшегося придурка с одного потока, с которым он занимался одним проектом, делит одну комнату в общежитии, а прямо сейчас трахает со всех сторон. И только ненормальные будут снимать это на камеру.       Они оба больные ублюдки. И прямо сейчас они документируют это в любительском фильме про механику.       Уильям отвлекается на мысли об этом и не замечает, как впалый живот опаляет чужое дыхание. Генри целует куда-то под рёбра, оставляя мокрую дорожку слюны. Горячий язык проходится вниз и петляет круговыми движениями вокруг пупка, и это действие сносит Уиллу крышу окончательно. Вставший член и без того напряжён до предела, а этот засранец Генри Эмили продолжает изводить до дрожи во всём теле и нервных судорог в связанных конечностях.       — Генри… Прекрати уже… — едва дыша шепчет Уилл, нервно ёрзая на постели. — Я уже не могу.       — Так не терпится уже приступить к самому интересному? — ухмыляется Генри и проводит пальцами по чужим рёбрам; Афтон мучительно стонет от слишком чувственных прикосновений. — Так хочешь, чтобы я тебя трахнул?       — Да, блять, хочу. Прекрати меня мучить. Я и так… почти задыхаюсь.       — Но тебе же это нравится? — лукаво хмыкает Генри.       О да, блять, Уиллу это нравится. Уилл это чертовски обожает и готов пролить всю свою кровь, оплакать все свои слёзы, принести в жертву всё, лишь бы Генри Эмили дразнил его снова и снова. Контролировал, доминировал, властвовал.       А властвовать Генри любит, особенно над Уильямом Афтоном.       Генри касается чужого члена и чувствует, как Уилл вздрагивает от внезапных прикосновений. Пальцы медленно проходятся по основанию, едва касаются яичек, так слащаво дразнят. Уилл чувствует, как внизу живота всё натягивается до предела. У Генри свой ненормальный, ебанутый пунктик, которым очень часто увлекается — контроль оргазма. И получается это у него чертовски ахуенно, потому что Уилл во время этого не может даже дышать. И ему это нравится. Нравится, когда Бог контролирует его.       — И ты, как обычно, не дашь мне кончить, пока твоя величественная, блять, душонка не соизволит мне такой радости, я прав? — интересуется Уилл, едва не задыхаясь от приятных ощущений.       Генри усмехается.       — Разумеется, ты под моим контролем.       Под моим контролем. Генри пробует это словосочетание на языке, смакуя чувство собственного превосходства. Он хочет подчинить собой Уилла, всего и полностью, словно грёбанную марионетку. В Уилле есть что-то такое, что Генри никак не может описать словами. Что-то такое, что хочется всегда держать рядом с собой и никуда и никому не отдавать. Чтобы это было только собственностью Генри Эмили. Муза? Вдохновение? Чёрт его знает, но чем бы оно не было, Генри ни за что и никому не отдаст своего Уильяма Афтона, которого так сильно хочется взять под контроль и прогнуть под собой, потому что тот его считает своим Богом.       Боже, какая же ебанутая парочка. Они явно нашли свою родственную душу.       Генри рвёт упаковку презерватива и надевает резинку на свой член. Уилл в это время нервно ёрзает задницей, чувствуя, как внизу приятно тянет. А ведь они ещё даже не начали…       — У тебя был кто-нибудь до меня? — внезапно интересуется Уильям.       Генри, тянущийся за тюбиком лубриканта, оставляет руку застывшей в воздухе и недоумённо смотрит на партнёра. Это было в сценарии?       — Нет, — честно отвечает Генри, слегка смутившись. — А зачем спрашиваешь?       — Просто интересно, ебал ли кого ещё мой прекрасный Бог до меня, — мечтательно протягивает Уилл, прикрывая глаза и прислоняясь к подушке щекой. — Или только мне выпала такая уникальная возможность, быть траханым столь прекрасным человеком. Ты знал, что ты — моё вдохновение, Хен?       — Потянуло на разговорчики? — хмыкает Генри и щёлкает крышкой тюбика. Выдавливает смазку на руку и лукаво ухмыляется. — Мне нравится, продолжай.       — Мне нравится смотреть на тебя, — из-под полуприкрытых век Уильям смотрит на своего Бога с такой безумной любовью, явно граничащая с «нездоровой». Смотрит на него и чувствует, как сердце заходится в бешеном темпе от одного только осознания того, что вообще происходит. Уильям никогда не верил в Бога, а теперь верит, потому что Бог прямо сейчас душил его и снова давал кислород; целовал, оставлял грубые засосы и укусы, делал больно, а боль Уилл чувствовать любит, потому что только боль даёт ему понять, что он живой. — Мне нравится наблюдать за тем, что ты творишь, Генри. А творить ты можешь просто невероятные вещи, потому что ты — Бог.       — Не льсти, мы сделали это вместе, Уилл, — Генри наклоняется и нежно целует партнёра в губы. — Без тебя ничего не получилось бы.       — Без тебя этого бы не было вообще. Уверен, однажды ты создашь нечто великое и невероятное; что-то, что не поймут другие люди. И я буду с тобой, всегда. Я тебя никогда не оставлю. Никогда не перестану верить в своего Бога.       О да, это правда. Столь внезапное осознание к нему пришло на втором курсе во время работы над злосчастным парным проектом, который осиливали они с огромным-огромным скрипом. В начале было много ругани, отсутствие любых путей к компромиссу и пара-тройка попыток уговорить мистера Хайда разрешить им работать по отдельности. А потом внезапно пришло озарение, обоим. Это произошло в квартире Уилла, когда они заканчивали работу над чертежами, вылизывая их до идеала. Генри собирался возвращаться в общагу, как началась непогода. Дождь лил стеной, а бушующий ветер почти с корнем срывал деревья и кусты (заодно снося не успевших спрятаться от бури людей).       — Может, ты это… Останешься у меня, пока непогода не утихнет? — из вежливости предложил Уильям.       Перспектива промокнуть до нитки в первую же секунду, быть снесённым не утихающим ветром и, не дай боже, простыть под таким ливнем Генри не сильно радовала, поэтому скрипя зубами он без капли благодарности и даже с лёгким раздражением протараторил:       — Ага, было бы неплохо, спасибо за предложение.       В тот день они сильно поругались и жутко устали (не столько от работы, сколько друг от друга), поэтому работать над проектом дальше не стали. Да и всё равно всё уже было готово, чуть позже нужно будет пройтись свежим взглядом по работе и подправить незамеченные ранее микрокосяки. Уильям убрал всё с рабочего стола, прислушиваясь к шуму за окном. Где-то вдали грянул гром, а в комнате стало холодно. Окна закрыты, но холодный воздух пробирался в помещение сквозь дыры и щели в оконных рамах. Главное, чтобы вода не затекла — подумал Уильям, убрав чертежи подальше от окна и поёжился до пробирающего до костей холода.       — Чай, кофе? — из вежливости поинтересовался он, про себя думая, с каких это пор он вдруг проявляет к Эмили вежливость, когда полчаса назад тот покрывал его отборным матом.       — Чай, — Генри дёрнул плечами, несколько смягчившись. Вообще, находясь в квартире Уильяма он всегда чувствовал себя как-то неуютно. Вероятно, больше не потому, что последний ремонт здесь был лет тридцать назад, в обоях ползали тараканы, а из-за картонных стен слышен каждый вздох соседей, а потому, что находился один на один с Уильямом Афтоном — самодовольным зазнайкой и высокомерным выпендрёжником.       — Из ужина могу предложить макароны с… — Уильям открыл холодильник, потупил возле него несколько секунд и разочарованно вздохнул, — просто макароны, — и закрыл дверцу.       — Тебе не обязательно меня кормить, — смутился Эмили, присаживаясь за стол. На кухне он у Афтона впервые, поэтому сейчас он проходился изучающим взглядом по маленькой, тестной кухоньке, оценивая помещение. Квартирка, которую Уилл снимал, была совсем крохотной и пошарпаной, атмосфера здесь мрачная и напряжённая, а находиться здесь было максимально некомфортно. Как Уильяму живётся здесь совсем одному? Как он спит по ночам (и спит ли вообще), как проводит здесь время, как отдыхает? Хотя, кажется, в таком месте, тяжело даже в принципе существовать. Эмили даже задумался, не умер ли здесь кто-то, но вслух спросить не рискнул.       Пока Эмили размышлял, перед его носом материализовались тарелка с подогретыми макаронами и кружка с чаем. Уильям молча сел за стол напротив и приковал свой взгляд к окну, не спеша потягивая крепкий кофе.       — Помню, как тем ты вечером угостил меня ужином из слипшихся пересоленных макарон, — улыбаясь, вспоминает Генри, вставляя первый палец внутрь; Уилл заметно дёргается, но тоже расплывается в ностальгической улыбке. Стоять приходится на коленях, а связанные за спиной руки жутко мешают, поэтому опираться Уильяму приходится щекой о подушку. Поза жутко неудобная, но что поделать, придётся потерпеть ради секса с его прекрасным и неподражаемым Богом. — И только потом я заметил, что ты отдал мне всё, что у тебя, а сам остался голодным. Мне было так стыдно, помню в тот день я тебя знатно материл.       — Да-а, и упоминал что-то про мою маму, — хохочет Уилл и чувствует второй палец у себя в заднице. — Я старался быть максимально гостеприимным, даже если ты меня пиздец как раздражал.       — Зачем это сделал? Ты же сам ничего не поел, — стыдясь, поинтересовался тогда Генри.       Уильям забрал у него пустую тарелку и кинул в раковину.       — Забей, я всё равно не голоден, — махнув рукой, ответил он, радуясь, что шум дождя за окном заглушает голодное урчание его желудка. За весь день он и вправду ничего не съел, полностью отдавшись работе. — Завтра утром можем свежим взглядом взглянуть на чертежи и сделать финальные правки, чтобы потом с этим не мучиться, — зевая, произнёс он. Эмили на это пожал плечами.       — Можно.       А потом что-то вдруг изменилось. Они смотрели друг на друга как-то иначе. Словно их заменили двойниками: они не были похожи на настоящих Уильяма и Генри, но чем именно они отличались — сказать было трудно. В тот вечер они разговорились на какие-то отдалённые темы, а затем не смогли остановиться. Кажется, кто-то из них поверхностно задел тему нынешней погоды в Сент-Джордже, а заканчивали они разговор планами на дальнейшую сборку аниматроника. Следующая их встреча прошла абсолютно без ссор и ругательств, а наоборот как-то смущённо и неловко, чему оба были удивлены. Вроде всё было как обычно, но что-то вдруг изменилось. Не в них самих, а в их отношении друг к другу. И работа пошла как по маслу. И, как оказалось, мистер Хайд был прав: эти двое действительно дополняют друг друга, просто они не сразу это поняли. Принятие шло через дебри ссор и переругиваний, через которые они успешно прошли.       Тот день изменил всё.       — Тот день изменил всё, — говорит Генри, заканчивая с растяжкой. — Тебе так не кажется?       — Конечно.       Уилл прикрывает глаза и пытается представить как бы сложилась его жизнь, если бы не тот день, когда они поставили окончательную точку в истории их вражды. И представить он ничего не может, потому что его жизнь оставалась бы такой же мрачной, серой и одинокой, как до знакомства с Генри. Раньше он жил их общей враждой, а теперь он живёт самим Генри, потому что Генри — его Бог и вдохновение. Его смысл жизни, который он искал все восемнадцать лет своей жизни до знакомства с ним.       Генри подарил ему жизнь. Генри подарил ему смысл жизни. Он и есть его смысл жизни.       — Ты хочешь грубо или понежнее? — спрашивает Генри, хотя сам прекрасно знает ответ.       — Как сами захотите, Ваше Величество, — смеётся Уилл, нервно ёрзая, предвкушая ахуительный секс от своего Бога. — Я знаю, ты не сделаешь мне больно.       — Разумеется. Но если ты сам этого захочешь…       — Конечно, хочу.       Генри входит сразу во всю длину, и Уилл прогибается, глухо застонав от неприятных ощущений. Внизу скручивается пульсирующий узел, когда Генри вновь берёт в руки его член, растирает капли предэякулята по всей длине и продолжает неспешно надрачивать, дразня Уилла со всех сторон. Генри наклоняется и кусает Уилла за худое плечо, оставляет засос и отпечатки от зубов. Связанный тяжело дышит, уткнувшись лицом в подушку, ёрзает на месте, не в силах пошевелить конечностями. Он чувствует, как Генри двигается в нём: темп изначально задал быстрый, но осторожный, дабы не навредить своему любимому. Уилл любит боль, но Генри не хочет травмировать его слишком сильно. Какого бы властного доминанта он из себя не корчил, он не способен на что-то большее: не в его силах. Он играет себя жестоким, но в этот момент в его голове роятся тысяча тревожных мыслей. Как бы не навредить слишком сильно. Как бы не сделать чересчур больно. Как бы не обидеть. Как бы не сломать. До Генри Уилл уже был сломанным, но Генри его починил. Склеил трещины на израненной душе, залечил раны и обцеловал каждый кровоточащий шрам. И Генри никогда не простит себя, если с его прекрасным Уиллом — с его музой и вдохновением — что-то случится. За каждую нанесённую им лишнюю царапину он готов будет вонзить в себя нож, вырвать сердце и поджечь заживо.       Он не позволит, чтобы Уильяму Афтону снова было больно.       Пальцы осторожно проходятся по всей длине члена: медленно, чертовски дразняще. Начиная от головки, поднимаясь вверх, задевая каждую чувствительную венку, и заканчивая у основания, где он особенно любит задерживаться, поддразнивая Уилла до потемнения в глазах. На дрочку это, честно говоря, мало походит, скорее на стимуляцию прикосновениями. Уилл обожает прикосновения, на это у него отдельный пунктик в списке его любимых фетишей. Он чертовски любит, когда Генри прикасается к нему вот так: нежно, медленно, почти невесомо, едва касаясь чувствительной кожи. От его пальцев каждая клеточка тела Уилла становится эрогенной зоной. Прикосновения Генри доводят Уилла до мощнейшего оргазма, который наступает далеко не сразу: он мучительно застывает на точке кипения, заставляя Уилла чуть ли не биться в агонии. Генри это любит, обожает брать его оргазм в свои руки, контролировать и делать всё, что только вздумается. Заставлять тело Уилла трястись в приступе невыносимого оргазма, но не давать кончить, мучая ещё сильнее. Уилл его за это ненавидит обожает.       Постепенно он ускоряет темп, выбивая из Уилла сладкие стоны. Ебать и дрочить одновременно оказывается не очень удобно, но Генри быстро к этому привыкает. Это как гладить себя по животу и хлопать по макушке одновременно — придумывает сравнение Генри и улыбается самому себе.       — Многозадачный Юлий Цезарь, блять, — тяжело дыша ворчит Уилл. Он чувствует, как сильно затекли его ноги и руки за спиной, ремень неприятно стёр кожу, а от неудобной позы всё тело ломит. — Опять будешь ебать меня до посинения?       — Разумеется. А ты хотел как-то иначе?       Нет, Уилла всё устраивает.       — Да, я не согласен, — Уилл хочет что-то возразить, но чужой член-таки натыкается на чувствительную точку, выбивая из Уилла весь воздух. Он вжимается лицом в подушку и тяжело дышит, стараясь справиться с ураганом чувств. Уилл мысленно благодарит Генри за то, что всё же не закрыл окно — стало вдруг невероятно жарко, спёртым воздухом невозможно дышать, а простыня под ним ощущается мокрой.       — Чтобы ты знал — в данный момент меня твоё мнение не интересует, — Генри наклоняется ниже и кусает Уилла за шею, выбивая из того сдавленный стон. — Сейчас меня интересует лишь твоё послушание.       Генри поднимается и продолжает темп. Продолжает ебать, продолжает дрочить, продолжает дразнить. Членом нащупывает простату и упирается в неё в быстром темпе. Рукой хватает чужой член и быстро, но так же нежно и невесомо, проводит ладонью вверх-вниз. Уилл почти захлёбывается собственной слюной. Внизу живота что-то сладко скучивается и сжимается до размеров атома. Приятное чувство отдаётся жаром, Уилл чувствует, как горит его кожа. Затёкшие ноги, связанные ремнём, бесконтрольно трясутся, и Уилл чувствует, как по бёдрам что-то стекает, неприятно щекоча кожу. Он не сдерживает громкого стона, когда волна оргазма сотрясает его тело, и выгибается от непередаваемых ощущений. И те неприятно замирают на своём пике, когда Генри вдруг сжимает пульсирующий член и наклоняется к чужому уху.       — Ты же помнишь, что первым кончаю я? — ядовито шипит он, опаляя шею горячим дыханием. Продолжает упираться в чувствительную точку, а пальцами медленно проходится по основанию чужого члена как в начале. Вот так он и любит делать: дразнить, доводить до точки кипения, а затем снова дразнить, доводя этим Уилла до изнеможения. Пальцы осторожно проходятся вверх по лобку, рисуя незамысловатые узоры и щекоча чувствительную кожу. Генри слышит, как стонет в подушку Уилл, не находя себе места от переизбытка чувств от застывшего на пике оргазма.       — Пожалуйста, Хен…       — Умоляй.       — Умоляю, блять, господи, Генри…       — Что умоляешь? — он снова натыкается на чувствительную простату, выбивая из лёгких Уилла весь воздух. В животе скручивается сладкий спазм, шаром прокатываясь где-то внизу и доводя этим до тряски в коленях. — Что ты хочешь, чтобы я сделал?       — Да трахни ты меня уже, блять!.. — не выдерживает Уилл. Кричит чересчур громко, и парни надеются, что крики останутся никем не услышанными. Всё-таки не все с их этажа разъехались на каникулы, и парням бы ой как не хотелось, чтобы весь съёмочный процесс лицезрел кто-то посторонний. — Я хочу кончить, блять, Эмили…       — Прям так сильно? — толчки набирают оборот, а пальцы продолжают шаловливо ползать то по чужому лобку, то у основания члена, но никак не на нём, потому что хочет продержать этот момент как можно дольше. — Что, тебе совсем невтерпёж, Уилли? — он проводит пальцами под яичками, выбивая из Уилла громкий стон. От этих действий внизу живота карамелью протягивается приятный спазм, пульсирующий где-то на уровне лобка.       — Пожалуйста, блять, Генри, молю тебя… Прекрати меня мучить.       — Но тебе же это нравится, не так ли?       Конечно нравится. Иначе и быть не может. Стоп-словом здесь и не пахнет, зато весь вид и поведение этого разврата Уильяма Афтона-таки кричит о том, как сильно он кайфует от процесса. Как сильно он хочет, чтобы эта ночь не заканчивалась, а его прекрасный и бесподобный Генри Эмили имел его, пока не взойдёт солнце. Но хорошее рано или поздно должно закончится, к сожалению.       — Нравится, — тихо отвечает Уилл, потерявшись в пространстве и ёрзая на одном месте от нетерпения. — Пожалуйста, Хен…       Ох-х, как же он прекрасен, когда находится в таком жалком и безвыходном положении. Нагой, связанный и полностью обездвиженный, чья судьба зависит только от Генри Эмили, в чьих руках его крутят и вертят как только можно и нельзя. Генри управляет им, контролирует, потому что он имеет на это право. И как же он чертовски кайфует, когда Уилл просит его продолжить, умоляет его кончить и дать кончить ему самому. Умоляет выпороть его как грязную шлюха, как непокаянного отброса, сотворившего сотни грехов и который сотворит ещё тысячу богохульств, если не наказать его прямо здесь и сейчас.       Это, кажись, медленно, но верно перерастает в ещё один ненормальный пунктик этой ебанутой парочки: ролевые игры в непокаянного грешника и всемогущего Господа Бога.       Ну, с такими играми путь в Ад открывается им новой дорогой.       Сильный толчок приводит Уилла в чувства и он не сдерживает вскрик вперемешку со стоном. Кажется, прошло уже не одно тысячелетие, как они застыли в этой удручающей позе, от которой у Уилла, признаться честно, уже затекло всё тело, а связанные руки и ноги уже давно ноют и гудят, но те остаются без внимания, потому что сейчас как-то вообще не до них. Из лёгких выбивается воздух, когда темп вдруг начинает набирать обороты. Чувствительная точка внутри неприятно пульсирует, Уилл чувствует, как внизу живота всё мнётся и разрывается, и Уилл не знает куда себя деть от этих ощущений.       — Я тебе, можно сказать, оказываю огромную, блять, услугу, — Генри ощутимо шлёпает ладонью по чужой ягодице, привлекая этим всё внимание Уилла на его словах. — И тебе придётся хорошенько за это поработать, ты же это знаешь?       — К-конечно, Хен, — едва дыша, отвечает Уилл, почти захлёбываясь в слюнях. По щекам снова текут слёзы, которые тот спешит вытереть о наволочку. — Я сделаю всё, что Вы прикажете, мой Бог.       Ох-х, как же, блять, сексуально это звучит из уст Уилла, который готов сделать всё что угодно для своего Бога. Это так чертовски заводит…       Генри чувствует, как его тело сотрясает волна мощнейшего оргазма, на мгновенье он забывает как дышать. Полностью отдавшись Уиллу и собственной властью над ним, он совсем забыл про собственные ощущения. Внизу живота что-то сладко скручивается, а пульсирующий член внутри Уилла стягивает приятным спазмом. Он чувствует, как силы стремительно покидают его тело, но он продолжает ускоряться, доводя дело до конца. Уилл под ним сладко стонет, тоже предвкушая чужой оргазм, который вот-вот наступит.       Внутри всё вдруг сжимается до атомов, а затем взрывается фейерверками, и Генри, окончательно потерявший все силы, едва держится, чтобы не обмякнуть и не свалиться прямо на Уилла, когда его окутывает жуткая слабость после сотрясающего оргазма. Генри тяжело дышит, стараясь разглядеть чужую спину перед собой сквозь цветастые пятна и мелькающими перед глазами мушками. Едва заставляет себя шевельнуть пальцами и продолжить Уиллу эту эдакую недодрочку, от которой тому сносит башню намного хлеще, чем от анального секса. Как же он течёт от его прикосновений, боже… Уилл выгибается и втягивает воздух, когда шаловливые пальцы снова проходятся сначала по лобку, затем спускаются ниже, щекоча кожу, и наконец медленно проходятся по основанию члена, задевая чувствительные вены. От этих действий тело Уилла прогибается под неконтролируемой дрожью.       — Ох, Генри, блять… — шепчет Уилл, невольно ёрзая связанными конечностями. — Пожалуйста…       — Что «пожалуйста»? — тяжело дыша, интересуется Генри и сжимает чужой член в своей ладони. — Что ты хочешь?       — К-кончить… Я хочу, чтобы ты дал мне кончить. Молю тебя, Боже…       — Молишь, значит, — Генри тем временем выходит из Уилла, одной рукой снимает с члена презерватив и, даже не завязав его, бросает в рядом стоящую у кровати мусорку. — Что ж, ладно. Думаю, ты заслужил того, чтобы я над тобой смилостивился, — снова проводит пальцами по основанию чужого члена, заставляя Уилла прогнуться от приятных чувств, сражающих его, словно электрический ток.       — Спасибо за Вашу снисходительность, Ваше Блядское Величество… — ехидно благодарит Уилл. Этот Генри Эмили так умело владеет своими грёбанными пальцами, что Уилл порой в порыве кайфа забывает как дышать. И это чертовски прекрасно.       Перед глазами мерцают звёзды, когда внизу всё скручивается и сжимается от неописуемых чувств. Уилл вжимается в подушку и глухо стонет, пока чужие пальцы ему страстно надрачивают, выбивая из груди весь воздух. В какой-то момент сознание на мгновенье теряется, и всё вокруг отдаляется на второй план. Тело почти полыхает огнём, волна мощнейшего оргазма отдаётся по телу нервными импульсами. Уилл громко стонет, почти срывая голос, когда наконец изливается. А затем обессиленно падает на мокрую, грязную простыню и тяжело дышит, стараясь прийти в чувства после такой сумасшедшей разрядки. Генри падает рядом с ним, также тяжело дыша, и осторожно проводит ладонью по чужой раскрасневшейся щеке.       — Я так тебя люблю, милый, — вдруг ласково произносит Генри и нежно целует его в губы. — Ты прекрасен, дорогой.       — Ты прекрасен. Мой… бесподобный Бог, — делая паузы, медленно отвечает Уилл, всё ещё не в силах восстановить дыхание. В глазах снова блестят слёзы, вероятно, от переизбытка чувств. — Я люблю тебя больше всего на свете, Хен. Я готов разрушить этот мир ради тебя, воздвигнуть собственную империю ради нас с тобой!       — О-о, у кого-то уже крыша течёт от кайфа, я прав? — смеётся Генри и прикладывает ладонь к чужому лбу, а затем его лицо тревожно разглаживается. — У тебя жар, — большими пальцами он стирает слёзы с краёв глаз, обеспокоенно смотрит на любимого, а Уилл лишь хрипло смеётся.       — О, нет, Хен, я в норме. После такого просто не возможно не гореть, я прав?       — О, да, конечно, разумеется, — улыбнувшись, успокаивается Генри и снова целует парня в губы, на этот раз кратко и весьма смазано, а затем приподнимается и тянется к чужим запястьям за спиной. — Я совсем забыл про это. У тебя там наверное всё в мясо натёрлось, боже…       — Ничего страшного, Хен. Это ерунда, это всё заживёт, — весьма пугающе протягивает Уилл и чувствует нереальное облегчение, когда кожаный ремень развязывают, освобождая затёкшие запястья. Уилл осторожно поворачивается на спину, поднимает руки над головой и рассматривает содранную кожу. Пока он любуется своими увечьями (которые нанёс ему его неподражаемый Генри Эмили), ноги также оказываются развязанными. Уилл облегчённо вздыхает, разминая затёкшие конечности. — Болеть будет долго. Как и синяки. И задница, на которою я теперь не в состоянии сесть, вероятно, ещё ближайшую вечность.       — Не драматизируй, — Генри чмокает любимого в уголок губ, а про фильм, который они тут снимают, они в этот момент благополучно забывают, отдавшись порывом нежных чувств. — На тебе раны, как на собаке заживают. Уверен, уже через недельку-другую, — Генри осторожно проводит пальцами по заливающимся на чужой бледной шее синякам, — уже всё заживёт, и твоё тело вновь станет девственно чистым и невинным.       — Ну, на счёт «девственно» я не уверен, — кокетничает Уилл, ёрзая на постели, — но через недельку-другую я не прочь это повторить.       — Опять хочешь, чтобы я тебя выпорол?       — Хочу, чтобы мой Бог избил меня до полусмерти, — мечтательно произносит Уилл, — выбил из меня всю дурь и как следует выебал.       — Как сейчас?       — Жёстче.       — Ты уверен? А ты это заслужил?       — А я разве не заслужил? — по-детски надувает губы Уилл, состраивая крайне обиженный вид, на что Генри лишь усмехается и вдруг запрыгивает на Уилла, да так, что у того аж рёбра затрещали.       — Ну, ты бы мог сделать для меня кое-что ещё, чтобы в следующий раз всё было так, как хочешь ты, — мечтательно произносит Генри как бы невзначай и медленно слезает с Уилла. — За небольшую услугу. Я же обещал, что займу твой рот чем-то более полезным, чем пустые разговоры?       — О-ох, ты хочешь продолжение банкета? Антракт уже закончился?       — Будешь много пиздеть — и я снова свяжу тебе руки и ноги, а в жопу вставлю ту анальную пробку с заячьим хвостом, с ним ты выглядел пиздецки сексуально.       Уилл закатывает глаза и слезает с кровати. Генри садится на край постели, расставив ноги пошире, давая Уиллу место. Тот усаживается на полу поудобнее и, приблизившись, берёт в руки чужой член. Шаловливый язык тут же облизывает головку, выбивая из Генри первые полустоны. Как прекрасно, а он ведь только начал…       — Что ж, за эту «небольшую плату» я полагаю, — он снова облизывает орган, словно ёбанный леденец, заставляя Генри тяжело дышать от слишком прекрасных ощущений, — в следующий раз будет что-то поинтереснее?       — Ну, если ты только очень хорошо постараешься, — кокетливо произносит Генри, хватает чужие тёмные волосы и рывком тянет вниз, заставляя Уилла заглотнуть весь член целиком и полностью. — И если я буду доволен результатом, то так уж и быть, в следующий раз я выдру тебя так сильно, что…       Видеомагнитофон тут же выплёвывает кассету, когда Генри нажимает на кнопку. Изображение на экране на мгновенье замирает, а затем перекрывается помехами. Неловкая тишина смолой застывает в зале, и ни Уилл, ни Генри, раскрасневшиеся, как раки, не рискуют её нарушить. Они чувствуют, как бешено в груди бьётся сердце и как сильно трясутся заледеневшие ладони. Чувствуют, как всё вокруг замерло, а время остановилось, а ещё чувствуют, как от стыда они горят с ног до головы. Это ж надо было, блять, додуматься до такого…       — Где, говоришь, Майк нашёл эту кассету? — медленно интересуется Генри, когда дар речи-таки соизволил к нему вернуться. Вместо ответа Уилл стыдливо вжимается лицом в подушку и громко стонет. — И до куда он досмотрел?       — До туда, до куда не досмотрели даже мы, — глухо отвечает Уилл. — Он видел, блять, всё.       На это Генри лишь неопределённо кивает и устремляет взгляд куда-то в сторону, сжимает пальцами эту злосчастную кассету, едва подавляя в себе желание расхерачить её о ближайшую стену. Он он не посмеет — рука не поднимется. Всё-таки, это одно из немногих сохранившихся с той поры воспоминаний об их бурной, сумасшедшей молодости, о которой не знают даже их жёны (о-о, чтобы будет, если об этом узнают Клара и Долорес…). И было бы славно, чтобы так оставалось и впредь, поэтому Уилл очень сильно надеется, что новый скейт и те дороженные музыкальные диски смотивируют Майкла держать язык за зубами.       — На кой чёрт ты вообще до сих пор хранишь этот выкидыш кинематографии?! — злится Генри. — Ещё и в таком лёгкодоступном месте! А если бы это нашла Бетти, или Кэсс, или, не дай бог, Клара! Такие вещи хранятся как минимум под ТРЕМЯ замками, Афтон!       — Я тебя понял, Хен, в следующий раз буду предусмотрительнее, — вздыхает Уилл, понимая, что он действительно облажался. — Зачем храню? Ну, знаешь, это всё-таки… память, как никак. Мы были молоды, глупы…       — И гомосексуальны!       — Ну да, ну и что с того? Главное, что нам было весело.       — Обосраться как весело! Молись, чтобы Майк унёс этот секрет с собой в могилу, — Генри встаёт с пола, бросает кассету в Уилла (тот едва успевает её словить) и направляется к двери. — И ты смотри тоже язык не распускай! А то я знаю как ты любишь поговорить мыслями вслух.       — Стой, Хен! — Уилл подрывается с дивана и хватает Генри за руку, останавливая посреди гостиной. Они смотрят друг другу в глаза неприлично долго и чувствуют, как в груди тлеют давно забытые чувства. Уилл глупо улыбается и выдаёт: — Может, повторим как-нибудь? — затем громко смеётся, когда получает затрещину.       — Мне пора. Мне ещё Чарли с Сэмми из школы забирать, — хмуро произносит Генри, направляясь к выходу, а Уилл продолжает смеяться.       — Сегодня воскресенье, Хен!       — Я забыл их ещё в пятницу. Всё, мне пора, Уилл. И если ты высрешь из своей говорильни ещё хоть слово про это, я тебе эту кассету в задницу засуну!       — Как в тот раз, когда я проиграл тебе в шахматах? — Уилл взрывается от смеха, а Генри демонстративно громко хлопает входной дверью, чтобы Уилл знал, как сильно он рассержен, но Уилл знает, что тот не всерьёз, поэтому не принимает это близко к сердцу.       Он подходит дивану, берёт кассету в руки — осторожно, словно от неловкого движения она рассыпется в его пальцах — и бережно проводит подушечкой большого пальца по надписи сбоку: «6/1/68 ПОРНОМЕТРАЖКА». Уилл тепло улыбается, вспоминая те беззаботные деньки, когда они с Генри были глупыми, влюблёнными, пубертатными подростками, творящие глупые вещи, одна из которых — совместная, юношеская порнометражка.