изуродованный?

Детство снилось Москве ни единожды, но каждый раз – как первый: воспоминания словно катушка плёнки крутилась у него в памяти, оставив за собой вечное клеймо на его светлом пути жизни. Всё выжжено до тла, записки прошлого чахли без былого животного страха, а злые люди уже давно мертвы, и казалось бы, как может болеть то, что уже давно зажило? – Может.

***

Послышалось как Саша шарил по ещё тёплому месту. Массивное одеяло становится складками, а после, до боли в груди тяжёлый выдох. – Боже, Миш..,– с какой-то опаской произнес Саша. Необдуманно, но так искренне, еле касаясь кожи он обхватил дрожащие плечи. Этот полушепот хоть и был еле слышен, но раздался величественным эхом по всей комнате, ударяя по ушам, а прикосновения любимых рук казались лезвиями, вот-вот пронзившими его горло. Глаз на затылке у Миши не было, но за полтора с лишним века он научился читать партнёра как полностью ему открытого. Саша был напуган и встревожен не менее его самого, но от чего-то в груди заболело даже больнее прежнего. Никто никогда не был и не будет достоин этого трепета. Ни единая часть нервных клеток не должна померкнуть из-за кого-либо, а уж тем более от таких мелочей как Мишины думы. Щемящее чувство: Саша роняет слёзки свои из-за какого-то лицемерного эгоиста, но он ведь этого вовсе не заслуживает. Миша не заслуживает и той небольшой доли, что дарует ему Саша в тяжёлые моменты жизни. Не стоит этих нежных прикосновений, крепких объятий, чувственных поцелуев, а главное его любви он не стоит. Из мыслей его выводят тонкие пальцы что скользят всё ниже к его спине. Миша поникший, обернулся и тихонько взялся за пясть. – Прости! Тебе неприятно..а я., – тут же послышался тревожный лепет Александра, но он не договорил; от удивления словно пропал дар речи, когда Миша чтобы ругать, медленно потянул руки к губам и так нежно коснулся холодной кожи. Первый поцелуй был мимолётным, но этого мгновения хватило чтобы отогреть дрожащие пальцы. Не собираясь отстраняться, Миша даже не поднимал взгляд, всё смотрел на руки, то и дело их поглаживая. – Сашенька, сколько раз я тебя просил не трогать мои шрамы?– Второй. Чуть потёршись щекой промурчал Миша. – Твои красивые руки не должны касаться таких изуродованных вещей,– Третий. Но на этот раз целовал уже Саша, двумя руками обхватив впалые щёки направляя к себе. – Глупенький..,– произнес с улыбкой Саша –Никакой ты не изуродованный.. Самый лучший и любимый мой Мишенька. Мой и только мой..,– страстно клялся в любви Саша – Твои красоты необъятны, широты всего города и твоего разума велики, и по сей день я недоумеваю как тебе удаётся быть всем этим одновременно. Мне чудесны твои шрамы, и воспринимаю их как безусловную часть тебя, которую я безмерно люблю и принимаю. Все сказанные в тот момент слова, быть может Москва и не переварил до конца; ему и не нужно. Всё то время, когда Саша без умолку объяснялся, глаза могли сказать намного больше пары предложений. Несколько минут смотря только в них, серые офиты поглощали, рассказывая о неизменных чувствах тянущихся сквозь года их безграничной любви друг к другу. Выслушав всё до конца, Миша безмолвно упал в объятья любимого, стискивая и всё больше прижимаясь к нему. Отчётливо чувствовались ритмичное сердцебиение, успокаивающие поглаживания по золотым локонам и мокрую дорожку на щеке. Тогда руки уже перестали резать горло, а были нежными и такими дорогими, холодный пот не пробирал до дрожи, его место сменили сладкие поцелуи, а ком в горле вырвался словами – Люблю тебя, душа моя, – и в миг стало тепло и радостно, и ноющие шрамы забылись, и Миша снова дома.