Шкатулка со звёздами

Чонгук коллекционирует чужие мысли. Намджун как Мураками. Юнги — Ли Бай. Чимин почти подобен Ханю. Джин — Эрик Морли. Тэхён – Моне. Так сказал Хосок однажды за столом совместных признаний в странных размышлениях. Опьяненный свободой и немного каким-то мутным коктейлем. Чонгук не знает этих Фамилий, но кивал будто со знанием дела. — А я кто? — Чонгуку действительно интересно. — Парфюмер. — И что, не будет никаких Фамилий? — которые, безусловно, известны, но Чонгук не то что бы сильно эрудирован в подобных областях. Подобных — совсем разбросанных, обширных, таких, которые могут быть только чьим-то специальным интересом. — Не будет. — Почему?.. — почему без Фамилии? Почему Парфюмер? Почему я отличаюсь? Ответа он не помнит. Его, наверное, не было. Чонгук отлично запоминает неизвестные Фамилии, но не помнит причин. Хосок, кстати, с собой так никого и не сравнил. Чонгук бы сделал это за него, если бы разбирался в Фамилиях и тем, что за ними прячется. Поэтому Хосок просто Чон. Как Чонгук, только они не братья. Разве что по двору. Воспитанные на одной площадке разницей в три года. Хосок неправ. Чонгук не может быть Парфюмером, он непременно Коллекционер, как, например, Франсуа Пино или Роман Абрамович. (Естественно, так сказал бы Хосок, только он знает эти Фамилии, Чонгуку же такое недоступно). Чонгук собирает мысли в копилку в надежде, что когда-нибудь они ему пригодятся. Например, составить сборник цитат его умерших (слава богу ещё нет) известных (точно кто-нибудь станет) друзей. Потом можно было бы сорвать на нём целое состояние и прославиться как тот самый друг тех самых знаменитых людей. Вариант собственной популярности в голову не приходит. Хотя и танцует неплохо, и голосом не обделён. Но всё ещё не дотягивает, всё ещё на «троечку», по словам самого Чонгука. Чонгук мог бы стать неплохим писателем. Об этом заявляет Намджун. Он говорит: не обязательно быть известным, можно стать успешным; это проще, если выбрать нишу и развиваться только в ней. Например, философию или лингвистику. (У Намджуна гуманитарный склад ума и докторская степень по лингвистике, он знает три языка как родные и останавливаться не собирается. У Намджуна вечно огромные синие впадины под глазами, наверняка, там хранятся все несказанные слова, потому они такие большие. У Намджуна грубое лицо, нежные руки и острый ум, поэтому Чонгук всегда ранится.) Чонгук не согласен, но слова записывает на подкорку. Наверняка Намджун вкладывал в них свою заботу и жизненный опыт; с его высот можно было еле разглядеть муравья Чонгука и лишь пожелать ему стать бабочкой. Путь заведомо невозможно провальный. Чонгук мог бы стать поэтом. И писать песни тоже мог бы. Так невзначай бросает Юнги. Он говорит: писать рифмы не так уж и сложно. Главное, чтобы в них проглядывалась душа. А форма — дело второстепенное. ( У Юнги на полках собственные сборники стихотворений, а в Спотифае — десятки упоминаний авторства текстов песен. У Юнги мягкое лицо, сжатые губы и вечная чёрная буря в зрачках; проще простого — захлебнуться, утонуть, предварительно ударившись затылком о груды гальки. У Юнги в голове слова складываются в рифмы так же просто, как люди связывают звезды в небе невидимыми нитями и дают им имена.) Чонгук запоминает, потому что звучит глубоко и по-философски, что, в прочем, в его стиле. Ли Бай, и вправду. Чонгук мог бы стать танцором балета. (Если, конечно, прибавить пылу и отбавить в боках). Чимин предлагает записаться в его танцевальную студию. Он говорит: танец — своеобразный язык; если тебе есть, чем поделиться, тело скажет это по-своему. Нужно просто поверить и отдаться. (У Чимина —великолепные физические данные, красивые упругие ноги и плавные руки. У Чимина — говорящее тело, говорящее бегло, но правильно, богато и со смыслом. У Чимина своя студия, мастер-классы и дети, готовые перенять его опыт.) Чонгук давно не ребёнок. Начинать что-то новое — поздно, переучиваться — сложно, искать себя — круто, но не посильно. Да Чонгуку можно вообще не запариваться, считает Джин. Он говорит: ты красив, а красота определяет многое. Отношение людей к тебе зависит от твоей внешности, как бы ты ни отнекивался. Но тебе повезло и ты должен пользоваться. (У Джина на уме лишь конкурсы красоты и показы мод, и поведение такое, будто он сам их и создал. У Джина всегда идеальный макияж и кожа без единого недостатка. У Джина — жизнь Барби, худой, высокой, привлекательной, всемогущей.) Зловеще, думает Чонгук. Это всё не для него. Не его мир, не его цель, не ему предназначенные софиты. Чонгук мог бы стать музой. Его просит Тэхён, между делом и словом, упоминает будто бы случайно, но запрос читается между строк. Он говорит: вдохновение не нужно, чтобы писать красивые картины. Но оно нужно, чтобы в них ощущалась жизнь. Можно писать хоть каждый день, истратить лучшие краски и холсты, и наплодить с десяток бездушных копий мира. А можно поймать волну вдохновения и вдохнуть душу в творение. Начертанное хоть мелом на асфальте, оно будет более живым, чем некоторые люди. (У Тэхëна — следы фиолетового акрила на щеке и раскрасневшийся от усердия нос. У Тэхëна — коморка, забитая под потолок холстами, которые он никогда не закончит без Чонгука. У Тэхëна — глаза-фонари, слëзы-краски и пальцы-кисточки.) У Тэхëна — Чонгук, собирающий чужие мысли в баночку из-под белил, разливающий мнения по пробиркам и вдыхающий иногда каждого понемногу. У Чонгука — мысли Тэхёна — единственные, которые он вдыхает каждый день добровольно.