la flamme

— Онии-чан... Канаме лепечет назывное братца спёртым голосом. Слова раздаются тихим вздохом меж их губ, пока Химеру не сокращает дистанцию, захватывая розовато-малиновую плоть, вкушая жадно и неторопливо одновременно: смакует вкус его дражайшего, его единственного, мнёт мягкие губки своими и проникает языком глубже, слушает приглушённые стоны и всхлипы и наслаждается. Всё это ощущается как рай; такой, каким он, по его мнению, должен быть. Ах, это незабываемое чувство чужого нарастающего тепла, этот неповторимый вид столь хрупкого, фаянсового юноши на его коленях, лишённого всего кроме пушистого свитера и чёрных в белую полосочку гольф; этого удостаивается лишь он. Никто больше не увидит его Канаме таким уязвимым как никогда, настолько нежным, что хочется держать в руках и не отпускать, но вместе с тем совсем немножечко разбить. Надломить и залатать обратно, как вазу. — Знаешь ли ты, как сводишь меня с ума, любовь моя? — жарко шепчет Химеру среди поцелуев, руками то обвивая Канаме за талию, то изучая скрытое за тканью распалённое тело, такое бледное обычно, но сейчас наверняка раскрасневшееся. Рукой случайно проходится под надёжно запрятанному под свитером члену, постепенно изливающемуся внутрь тёплого пространства предспермой, и мальчик дёргается, подаваясь вперёд. Канаме не может дать чёткий ответ. Имея силы лишь жалко всхлипнуть, прижаться губами сильнее, он позволяет себе это – и Химеру не жалуется. — Имеешь ли ты понятие, как от одних твоих ног всё в моей голове переворачивается? — он чувствует, как Канаме мычит прерывисто, соглашаясь; всё он знает. Но Химеру хочет доказать это, хочет отпустить своё безумие, дать ему побушевать. Смысла отказывать себе в удовольствии нет. Ладони его резко соскакивают с тела к ляжкам, таким разрумянившимся и горячим, но болезненно-худощавым. Прошептав «Следи за руками» он мнёт плоть, короткими аккуратно стриженными ногтями впиваясь в самую мякотку, и затем, отпустив, шлёпает её ни сильно, ни слишком аккуратно. Всё, чего ему хочется, это чтобы Канаме понял. Понял, что он любим. Что обожаем до сумасшествия. До желания опустошить и наполнить вновь. И Канаме понимает. И любит в ответ. Обожает до сумасшествия. Они, как два безумца, одурманенные пламенем любви, не замечают ничего, не чувствуют ничего, кроме друг друга – а ничего другого не существует, и само время у их ног. Мир принадлежит им, их любви и их сокровенной тайне о двух вздохах.