один миг способен поселить в израненную душу ненависть слепую.

день радостно убегает в объятия вечера, начиная дремать, стоило почувствовать долгожданное родное тепло. но вокруг – ни души. никто не подошел, никто не протянул ему руку и не помог выбраться из этой проклятой ямы: абсолютно всем не было до него дела. а время с мучительным ожиданием ведь подходят к концу и, если действительно никто не обратит внимания, то зачем он вообще всю свою жизнь старался для людей? хватило бы одного человека, лишь одного чертового человека, и Се Лянь, будто возродившись, больше никогда не посмел бы вынашивать в своем сердце столь жестокую, яростную месть. однако ни одно существо не кинуло взгляда в сторону принца на третий, последний день. надежда умерла вместе с заботливым, добрым сердцем. кое-как приняв сидячее положение собственными усилиями, он оглядывает опустевшую улицу, не замечая ливня, что безжалостно хлещет по лицу. не попадают в поле зрения и до ужаса привычные белые одежды: не хочется замечать его, не хочется начинать омерзительный диалог. словно чувствуя чужое презрение, Безликий приближается широкими шагами, в одно мгновение оказавшись рядом. — Ваше Высочество, не разочаровывай меня, ладно? чего ты ждешь? что еще тебе надо, дабы просто встать и сделать то, что желаешь каждой своей темной частичкой? — голос сквозит ухмылкой: пусть ее и не видно за маской, но наследный принц точно уверен, что она цветет отвратительным бутоном. — Сяньлэ, ты сегодня несказанно радуешь. — обращением кидаются мимолетно, наотмашь, не придав этому значения, но в душе темноволосого что-то на секунду замирает, хотя и не задерживается надолго: показалось. — замолчи. — он прерывает любую попытку зародиться разговору, развернувшись к демону спиною, не боясь удара исподтишка, ибо знает, что тот не посмеет столь подлым образом напасть. неподалеку появился темный силуэт, с уважением склоняя голову в приветствии, одними губами прошептав “Ваше Высочество”. выходит, все готово? ему остается только выпустить множество неупокоенных душ солдат Сяньлэ, и тогда Юнъань падет также, как и его королевство. тогда чувство мести станет удовлетворенным: кровь прольется за кровь. кровь прольется.. почему же он не дрогнул ни одним мускулом? почему же не одернул себя, панически мотая головой как обычно? что изменилось? почему сердцебиение совсем не ощущается? он – живое создание, он – человек. так куда же делось все милосердие, так трепетно хранимое под бинтами и шрамами от бесконечных битв в прошлом? оно.. исчезло? такое бывает? такое бывает с ним? пальцы невольно сжимают плачуще-смеющуюся холодную маску, после подносят к лицу. осознание уходит окончательно, прошлое мелькает перед глазами, а будущего свет не виден за тьмою печали. один взмах – тысячи раздраженных, полных злобы душ вырываются из широкого рукава принца, разносясь с голодным воем по всей округе. вопли перемешиваются с воем: люди убегают, желая спастись, громко хлопают дверьми. дети плачут, хватаясь маленькими, но цепкими ручками за родительский подол, с непониманием всхлипывая и вздыхая. — мам, мам, я не хочу умирать! мама.. боги помогут! они всесильные! взрослые поджимают губы, пряча лицо малышей в груди, чуть мотнув головой: одно божество им точно не поможет. мусорное божество, которое всегда жертвовало собой, оказывается жертвует теперь другими без сожалений. и как же они посмеют сейчас взывать к другим небожителям? как посмеют просить о помощи? уже поздно. последнее, что проносится ослепительной вспышкой в сознании Сяньлэ – крики боли и отчаяния народа чужой страны. последнее, что Се Лянь чувствует – изящная пара тонких рук, подхвативших его в момент забытья и касающихся лба заклинанием. больше ничего не осталось в памяти, лишь приятная пелена усталости и тихое “отдохните, Ваше Высочество”. отдохнуть.. как давно он вообще по-настоящему отдыхал, не мучаясь от мыслей о том, где добыть в этот раз еды с деньгами? во сне хотелось подумать о завтрашнем новом испытании выживания, но даже этого сделать не дают, поскольку сон постепенно исчезает, оставляя неописуемо странное чувство, словно часть воспоминаний куда-то затерялась. Се Лянь не знает, сколько проспал, не знает, где находится и не знает, как развились события в Юнъане после болезни тысячи ликов. но знает, сколько людей королевства Сяньлэ жгли себя, надеясь избавиться от уродских, небольших лиц на своем теле. а скольких он в итоге погубил? сколько же крови на его руках? смутные очертания произошедшего где-то вдалеке манят к себе, стараясь дать отчет о случившемся. и у них получилось достучаться: тело прошибает внезапная острая боль и Лянь, резко вставая, опирается о стену, слегка нахмурившись от неожиданного скрипа двери. вместе со скрипом в комнату ввалился источник света: она была достаточно темной, не считая отблеска лунных лучей, что играли беззаботно в прятки. тяжелая обувь ступала по плиточному полу, а сам обладатель походки, казалось, идет, шатаясь. на расстоянии в пять шагов неизвестный юноша застывает на месте, не смея поднять головы. — Ваше Высочество проснулись? — да. кто ты? где я? — интонация звучит непривычно спешно, несдержанно, из-за чего кронпринц замолкает, касается переносицы тонкими пальцами, выдохнув. — прости за грубость. так где мы? карма, не иначе, но на его вопросы не отвечают: только осторожно прикасаются к руке, передавая, к удивлению, немного духовных сил. Се Лянь, в свою очередь, легонько кивает в знак благодарности, зажигая пламя-на-ладони и в тусклом огоньке видно, как побледнело восхитительное лицо, а рот открылся в виде буквы «о», ведь они находились в небесных чертогах, в отстроенном дворце самого Сяньлэ. — ..почему мы в небесной столице? что мы делаем в моем дворце и кто ты, в конце концов? — собственные вопросы срываются вдруг на крик, стоит поглядеть в зеркало и увидеть на себе эту злосчастную маску, которая преследовала уже даже в кошмарах! ногти судорожно царапают щеки, чтобы снять ненавистную вещь. ничего не находя, небожитель с растерянностью снова оглядывает отражение в гладкой поверхности, костяшкой пальца утерев дорожку крови. слышится несколько спокойных вдохов-выдохов, дыхание приходит в норму, как и трезвость мышления. туда же добавляется и холодность разума, такая свойственная ему уже несколько веков подряд. придя в себя, Се Лянь спокойно оборачивается к толком незнакомому юноше, за спиною сложив руки в замок. — как твое имя? — у меня нет имени. — нет? — задумчиво рассматривая того, словно желая разузнать что-то неведомое, он ведет плечом, в конце концов усмехнувшись. — будешь Умином, — на что получает согласованный кивок. покидают они небесное царство не сразу, еще немного прогулявшись по улицам, прежде чем спуститься обратно на землю. зачем? божество не хочет здесь находиться, не хочет более сковывать себя по рукам и ногам всевозможными запретами ради пустой траты времени. став богом, он познал только вечную агонию, боль, насмешки, а иногда и презрение. он – мусорное божество, им и останется до конца веков. низвергнуться для него в очередной раз не станет большой потерей: может, даже наоборот станет спасением и началом новой скудной жизни. хотя, кто знает, вдруг ему повезет наткнуться на сокровище? точно ощущая, как дворец позади превращается в мелкое пятно чего-то едва осязаемого, чуждого, Се Лянь прибавляет ходу, и, задержав дыхание, прыгает в бездну без колебаний. страх развеивается уже там, внизу, когда холодные пальцы дотрагиваются до линии челюсти, дабы привести в чувства. страх развеивается, а опустошенность начинает душить, как когда-то Белое Бедствие. хочется закричать, но выходит выдавить только тихое “мне жаль”. — Ваше Высочество всегда правы и всегда поступает мудро. принц отрицательно, тоскливо мотает головой, не в силах открыть глаза: боится увидеть хаос. — ..мы в Юнъане? — нет. в.. заброшенном храме Сяньлэ. от услышанного все-таки приходится открыть глаза. вернее, распахнуть и с откровенным шоком разглядывать в самом деле свой храм. давно покинутый, местами разрушенный, но все равно ухоженный и его. за ним продолжали заботиться, несмотря на потрескавшиеся каменные стены: на алтаре для подношений красовались свежие фрукты и ароматные белые цветы, множество из которых были сплетены в венок, а божественная статуя не растеряла за годы одиночества свою утонченность и светлую красоту. кто-то искренне поклонялся ему с момента первого вознесения и до сих пор? переводя взгляд на Умина, губы Его Высочества Наследного Принца враз трогает совсем-совсем ласковая, нежная улыбка, которая в следующий миг запечатывается навеки в холодный лоб юноши, что, в свою очередь, от вида сего каменеет, позволив себе уткнуться в крепкое плечо бога войны с цветком в одной руке и с мечом в другой. — спасибо.. спасибо, что рядом. я защищу тебя от любой опасности. ты – один-единственный человек, что по-прежнему верит в меня. и пускай мне предстоит долгий путь принятия своих ошибок да раскаяния в своих грехах, я знаю, что наверняка справлюсь, пока у меня будет хоть один верующий. пока у меня есть хоть один близкий человек, я готов искупить вину даже распятием. — ..распятие уж точно лишнее. — Умин шепчет еле слышно и не отстраняется от плеча, заключая шатена в объятия боязно, боясь очернить светлый лик. здесь и сейчас есть только они двое. здесь и сейчас они есть друг у друга. и никакие бедствия с Бедствиями не разлучат их отныне. впредь никакие преграды не будут им ведомы, потому что в этот день две разбитые души воссоединились в одно целое.

громких слов не сказанный прилив разлил тепло в сердца живые.

и тот прилив способен заглушить любые раны да мучения былые.

раздастся смех любовью прямо в шею,

от рук сплетенных я неспешно млею.

и не нужны мне вознесение и благодать,

когда в объятиях твоих посмею засыпать.