Невозможность

      С самого утра день не задался. Воздух казался тяжелым, будто в самом кислороде было что-то гнетущее. За окнами разливался серый, бесцветный свет, ни солнца, ни облаков, просто мутная, как уставший взгляд, небесная пелена. Школа словно притихла. Коридоры были непривычно пустыми и холодными, и даже обычно шумные классы казались вымершими. Улыбки сегодня не приживались, любая попытка казалась неуместной.       Весть о гибели родителей Авдеевых распространилась быстро, как сквозняк по закрытым комнатам, обжигающе и внезапно. Кто-то шептался в углу, кто-то просто отводил глаза. В тени этого известия Андрей уехал вместе с Виктором Николаевичем на опознание. Само это слово звучало слишком взрослым, пугающим, словно вырванным из чужого, чужого и слишком страшного мира. Остальные остались. Им оставалось только ждать. А ждать всегда самое тяжёлое.       Максим Морозов лежал в постели, под двумя одеялами, как под доспехами. Он умудрился подхватить какую-то простуду, вероятно, на фоне стресса и бессонной ночи. Голова будто наливалась свинцом, а каждый вдох отдавался болью в горле и ломотой в теле. Он ненавидел болеть. А особенно болеть в такие дни, когда даже здоровым чувствовать себя тяжело.       Комната, где собрались друзья, была приглушённо тусклой. Шторы были задернуты, на подоконнике стояла холодная кружка с недопитым чаем, а воздух напоминал болото, влажный и слегка пыльный. Но, несмотря на это, возле кровати Макса собрались все, кому он был дорог. Именно здесь, среди знакомых лиц, он чувствовал себя хотя бы немного лучше.       — Макс, ты совсем бледный, как вампир, — пробормотал Рома, наклонившись ближе и всматриваясь в лицо друга, — чё, хреново?       — Нормально, — буркнул Морозов, еле высунувшись из-под одеяла. Его глаза были тусклыми, нос заложен, голос охрип.       — У тебя температура, — обеспокоено сказала Кузнецова, оглядывая ребят в поисках поддержки,— давай кого-нибудь позовем?       — Да не надо никого, — вздохнул он, шмыгнув носом и откинувшись на подушку, — поваляюсь пару дней и всё пройдёт. Только горло болит.       — Моя мама лечит горло горячим молоком с мёдом, — подала голос Виктория, машинально теребя тонкую цепочку у себя на шее. В её голосе сквозила тревога, но она пыталась говорить легко. Морозов еле заметно кивнул, уголки губ едва заметно опустились вниз, что у него означало некое подобие улыбки.       — Ник... — вдруг раздался голос Артёма Калинина. Он глянул на Полякову, которая всё это время сидела чуть поодаль, задумчиво глядя в пол, — Поработай мамой.       — Щас как врежу, — без особого энтузиазма, но в тон, огрызнулся Максим и покосился на Артёма из-под лба.       — Я принесу, мне не сложно, — спокойно ответила Ника, уже вставая, но её движение прервало негромкое, но отчётливое: тук-тук.       Все притихли, обернувшись к двери. Через мгновение в проёме появилась Мария Вершинина, школьная уборщица. Женщина была сдержанно лучезарна, как всегда: простая, спокойная, с какой-то необыкновенной теплотой во взгляде. В руках она держала кружку, а в ней мягко парило тёплое молоко с мёдом. С её появлением будто бы спала глухая пелена напряжения. Комната наполнилась уютом, почти домашним. Мария кивнула ребятам, прошла ближе и осторожно подала кружку Максиму.       — Горло лечи, — негромко сказала она, — и лежи спокойно, выздоравливай.       — Спасибо, — выдавил из себя он, осторожно принимая кружку.       Друзья переглянулись, кто-то улыбнулся, сдержанно, но искренне. Наступила тишина. Стало понятно, что пора уходить, по крайней мере, на занятия. Оставить Макса отдохнуть, не докучать. Один за другим подростки поднялись, кто-то хлопнул друга по плечу, кто-то просто кивнул. Ника осталась последней.       Она подошла к кровати, чуть наклонилась и легко, почти невесомо, поцеловала Макса в лоб. Это было так просто и естественно, что Морозов невольно прикрыл глаза. Мгновение и будто исчезли и ломота, и жар. Он снова был собой.       — Кажется, кое-кто так и рвётся слечь рядом, — пробормотал он, хрипло усмехаясь.       — Я уже под инкубационный период попала, — отозвалась Ника, мягко улыбнувшись, — так что, если судьба, будем вместе валяться.       Она бросила короткий взгляд на Марию, которая всё так же стояла рядом, спокойно и заботливо. Полякова поняла: можно идти. Здесь Макс был в надёжных руках. Она вышла в коридор, догоняя остальных. Их шаги эхом раздавались в пустынных переходах школы.       Предстояло первое занятие по математике с новым преподавателем. Вся школа только и обсуждала его: мол, приехал с севера, сын у него первоклассник, теперь учится вместе с Надей. А вот больше ничего. Ни имени, ни характера, абсолютная неизвестность.       Ника, Артём, Рома, Вика и Даша запаздывали, как и большинство их класса. Перед дверью библиотеки они заметили Славу Харитонова, тот припал к узкой щели в двери, будто шпион.       — Чшш! — резко шикнул он, приложив палец к губам, — там уже всё началось!       — Ну так заходи, — недоумённо сказала Вика.       — Ага, щас! — фыркнул Слава, — чтобы он меня запомнил как опоздавшего? Потом всю четверть будет придираться.       — А ты думаешь, если простоишь под дверью, то не запомнит? — Хмыкнула Ника.       Славка обречённо выдохнул. Он понимал, шансов не опозориться уже не было. Но медлить больше не позволили, Калинин с Павленко подталкивают его внутрь. Он, спотыкаясь, входит в библиотеку, натыкаясь взглядом на высокого мужчину у доски. Тот не говорит ни слова, но смотрит, как будто насквозь. Харитонов мямлит извинения. Снаружи в коридоре слышится сдержанный смешок. Остальные входят следом, стараясь не смеяться в голос. Начало урока, кажется, запомнится надолго.       Полякова беззвучно прикрыла за собой дверь библиотеки и быстро огляделась. Новый учитель уже начал вести урок, фигура казалась уверенной, собранной, и явно не склонной мириться с нарушением дисциплины. Мужчина был высокий, с прямой осанкой и хмурым, но не злым лицом. Его светлая рубашка была тщательно выглажена, а голос чуть глуховатый и низкий, отдавался в комнате звоном авторитета.       Ника не стала задерживаться в проходе. Молча прошла между партами и присела рядом с Юлей Самойловой.       — Где вы пропадали? — Девушка, не отрывая взгляда от тетради, едва слышно, задала вопрос.       — У Макса, он приболел. Мы были с ним, — Полякова ответила так же тихо, понижая голос до почти до шепота, — Слушай, а как его хоть зовут? Учителя?       Юля только открыла рот, чтобы спросить сама у кого-нибудь, как в воздухе будто что-то щёлкнуло. Глухой стук маркера об доску и голос мужчины разрезал пространство библиотеки.       — Для всех опоздавших... — он сделал значительную паузу, подняв брови, — Так уж и быть, повторюсь.       Слова звучали без крика, но в каждой интонации ощущалась сталь.       — Меня зовут Кирилл Евгеньевич. И впредь на мои занятия я прошу приходить без опозданий.       Он даже не смотрел напрямую на Нику, но как только его взгляд прошёлся по аудитории, Полякова почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Тот самый, почти невидимый, но очень чёткий укор. Её будто бы не ругали, но в то же время пристыдили лично. Щёки слегка вспыхнули, и она опустила глаза в тетрадь, на которой не было ещё ни единой записи.       — Мда... — вновь заговорил учитель, медленно прогуливаясь вдоль парт, — по вашим лицам видно, что вы страстно любите математику.       Тишину нарушил Павленко, не теряя своей характерной наглости.       — Вы нас с кем-то путаете.       Кирилл Евгеньевич остановился и чуть прищурился, глядя на Романа.       — Ты имеешь в виду... теорию Хью Эверетта?       Надежда проскользнула в голосе учителя, но она тут же развеялась, когда Павленко, нахмурившись, выдал беззастенчивое «че?». Учитель едва заметно выдохнул, словно уже смирился с таким ответом.       — Это теория о множестве параллельных миров, — его голос теперь стал спокойным, почти задумчивым, — согласно этой гипотезе, где-то существует другая вселенная. Там, возможно, прямо сейчас в классе сидит такой же десятый "А", только, в отличие от вас, он искренне в восторге от математики. Ты это имел в виду?       — Ну… типа того, — Рома пожал плечами и кивнул.       — Что ж, — усмехнулся Кирилл Евгеньевич, — лично меня греет мысль, что в одной из таких вселенных я сижу на пляже и пью свежевыжатый апельсиновый сок. Под шум прибоя. А не веду урок с сонным классом.       По классу прокатился сдержанный смех. Некоторые переглянулись, кто-то зашептался. В этот момент в сторону Ники наклонился Калинин и шепнул, не особо заботясь, слышно ли другим.       — Я вам отвечаю, этот чувак под чем-то.       Девушка еле заметно усмехнулась, но взгляд её был не здесь. Слова учителя вдруг нашли в ней отклик. Параллельные миры. А что, если и вправду? Где-то там, в другой реальности, возможно, всё пошло по-другому.       Её мама не погибла. Не было той аварии, не было этого зияющего пустого места в сердце. В том мире она росла в полной семье, рядом была женщина, у которой такие же глаза, такой же смех, и которая могла понять всё без слов. Которая знала, как утешить в нужный момент. А если бы... мысленно повторяла Полякова, уткнувшись в край тетради. И в этот момент из реальности её выдернул тихий толчок в плечо.       — Ника, — Юля наклонилась ближе, — Андрей вернулся.       Эти слова пронеслись по рядам, как искра. Кто-то выпрямился. Кто-то переглянулся. Кто-то уже вставал. Полякова резко подняла голову, сердце колотилось.       Следующие несколько секунд были стремительны, как порыв ветра. Ребята, не задумываясь о правилах, учителе или приличиях, встали с мест и направились к выходу. Быстро, почти бегом. Кирилл Евгеньевич смотрел им вслед с полным недоумением. Его брови поднялись, но он ничего не сказал. Только кто-то, уходя, пробормотал с усмешкой.       — Рванули в параллельный мир!       Коридор встретил их эхом шагов, шорохом дверей, каким-то еле уловимым напряжением. У выхода стоял Андрей. Лицо его было серым, как зимнее небо. Он держался прямо, но руки дрожали, хоть он и старался их не показывать. Рядом все тут же затормозили, выстроившись полукругом. Молчание повисло густым слоем.       — Ты как? Всё нормально? — Первым осмелился заговорить Рома.       Остальные не говорили ни слова. Только смотрели. Глаза внимательные, тревожные. Взгляды прожигали Андрея, как будто пытаясь забрать часть его боли на себя. Он медлил. Задержал дыхание, провёл рукой по лицу. Но правда сама вырвалась наружу.       — Ребят... вы не поверите. — Он проглотил ком в горле, — В общем… это были не мои родители.       Молчание стало ощутимым. Будто у всех одновременно случилось короткое замыкание в голове. Кто-то выронил ручку. Кто-то прикрыл рот ладонью. Лица стали одинаковыми: растерянные, округлённые глаза, приоткрытые рты. Шок волной прокатился по компании.       Но ни один из них не задал вопроса. Они уже знали: разговор должен продолжиться в другом месте. Где нет лишних ушей, где можно будет перевести дух, где Андрей сможет рассказать всё. Потому что то, что он узнал… было куда сложнее, чем просто ошибка.       Это уже была тайна.

***

      Макс лежал на кровати, уткнувшись лбом в тёплую подушку. Тело ломило, как будто его избили изнутри, но он всё равно напрягался, ловя каждое движение в комнате. Его не отпускала мысль: Андрей должен был уже вернуться. И чем дольше он не появлялся, тем сильнее внутри росло ощущение, что что-то пошло не так.       Атмосфера в комнате была вязкой. Артём то и дело ходил от стены к стене, не зная, куда деть себя. Рома пытался пошутить, но даже у него голос звучал неестественно. Вика, Даша и Юля переглядывались, как будто ждали взрыва. А Ника... Ника просто сидела рядом с Максом, положив локти на колени, и молчала, словно готовилась принять любую новость, даже самую страшную. Дверная ручка медленно повернулась.       Они все замерли.       На пороге стоял Андрей. Он вошёл без слов, медленно, будто возвращался не с опознания, а с другой стороны жизни. Лицо было бледным, взгляд пустым. Вся его фигура казалась застывшей в каком-то холодном оцепенении, и только дрожащие пальцы выдавали, насколько всё внутри него кипит.       — Андрей... — первой поднялась Ника, её голос прозвучал почти шёпотом, — Ты…       Авдеев шагнул вглубь комнаты, закрыл за собой дверь и только потом заговорил. Голос был тихим, глухим.       — Я их опознал.       Тишина. Все замерли. Кто-то шевельнулся, но даже скрип кровати был слишком громким.       — Ты... — растерянно начал Артём, — Точно?       Парень медленно сел на край кровати, не поднимая глаз.       — Нет.       — Что? — переспросил Рома, напрягшись, — ты только что сказал, что опознал их.       — Да, сказал. Но это не они.       Слова словно обрушились на комнату. Несколько секунд никто не мог вымолвить ни звука.       — Подожди, — Юля наклонилась вперёд, — ты сказал, что это не они. Но подтвердил, что это они?       Андрей кивнул. Медленно. Почти механически.       — Там были два тела. Мужское и женское. Их нашли в море. Лица… ничего не осталось. Ткани разрушены, вещи обросли водорослями. Одежда еле узнаваема. Вроде бы подходит по описанию, но...       Он сжал кулаки.       — В туалете появился незнакомец.       Все напряглись.       — Он назвал меня по имени. Сказал, что это не мои родители и велел признать, что это они и уходить немедленно.       — Что за бред? — прошептала Ника, — кто он вообще такой?       — Я не знаю. Он даже не представился.       — И ты тупо послушал? — спросил Макс.       Андрей поднял на него взгляд. В глазах стояло что-то странное, не страх, не боль, а смесь и того, и другого, и чего-то ещё: смятение.       — Да. Я сказал, что это мои родители. Подписал бумаги и ушёл.       В комнате повисла гнетущая тишина. Никто не двигался.       — Но ты же понимаешь, — тихо сказала Вика, — теперь все думают, что это они, будут похороны, что всё закончилось.       — А на самом деле ничего не закончилось, — добавила Даша, хрипло, — оно только начинается.       — Именно, — подтвердил Авдеев, — Потому что тот мужчина... он знал слишком много. И если это не были мои родители, значит, настоящие где-то там и живы. Или...       — Или с ними что-то сделали, — договорил Макс.       Все снова замолчали. Шумы за окном, капли дождя по стеклу всё это казалось слишком далёким и чужим.       — Я не знаю, кому верить, — сказал Андрей почти шёпотом, — но внутри у меня всё кричит, что он был прав. Это не были мои родители. Это чья-то игра или чья-то ловушка.       — Думаете, они подменили тела? — медленно произнёс Рома.       — Возможно, чтобы отвлечь. Или… заставить замолчать.       — А ты запомнил его лицо? — спросила Ника. Авдеев кивнул.       — Запомнил, но не думаю, что мы ещё встретимся.

***

      Пахло старыми книгами, будто где-то в подвалах до сих пор лежали тома, забытые с прошлого века. К этому запаху примешивался еле уловимый аромат полированной древесины, напоминавший о старых скрипучих шкафах, выстроившихся в библиотеке, как часовые. И ещё был третий запах, неясный, ледяной, будто воздух здесь хранил в себе след утреннего тумана, едва различимого, но всё же чувствующегося на вдохе.       Школа казалась выдохшейся за ночь. Стены, ступени, окна, всё словно затаило дыхание перед новым днём, который начинался не с суеты, не со звонка, а с чего-то тягучего, глухого. Как будто кто-то снаружи повернул громкость реальности на минимум. Для Ники это утро было не просто серым, оно казалось выцветшим.       Она стояла у высокого окна, вытянутого почти до самого пола, и, закутавшись в свой кардиган, прижимала ладони к прохладному стеклу. Сквозь него виднелся двор. Неяркое небо, мокрые дорожки, сырые ветви старых деревьев, качающиеся от ветра. Всё это напоминало старую фотографию без резкости, как будто мир за окном устал быть настоящим.       Внутри тоже всё гудело не от мыслей, не от боли, а от гнетущей, странной тишины. Такие дни Ника не любила. Когда кажется, что здание наблюдает за тобой, что каждый шаг слишком громкий, и даже взгляд другого человека, как прикосновение.       Позади слышались голоса, приглушённые, едва различимые. Андрей стоял молча, уже одетый, но будто отсутствовал. Надя прижалась к нему, цепко держась за рукав его куртки. Маленькая, хрупкая, с огромными, тревожными глазами. Она почти не говорила с тех пор, как узнала. Только искала взглядом брата, будто проверяя, он здесь, он не исчезнет, он с ней.       Виктор Николаевич ходил по холлу, разговаривая по телефону. Голос его был глухим, торопливым. Иногда он сжимал пальцами переносицу, жест, который Ника знала с детства. Когда он так делал, значит, голова гудела от всего сразу: решений, обязанностей, боли.       Отец окликнул её.       — Ника, подойди на минутку.       Она нехотя оторвалась от окна, в последний раз глянув на серое, безразличное небо. Подошла, пряча руки в рукава, словно от холода, хотя в холле было тепло. Виктор говорил спокойно, но голос его был будто выжжен, словно всё, что можно было чувствовать, он уже почувствовал.       — Мы сейчас уезжаем. Андрею нужна поддержка. Надя… — он кивнул на девочку, — ты видишь сама. Она боится остаться без него даже на минуту.       Полякова перевела взгляд на Надюшу. Та стояла, сжавшись в комочек, как будто мир стал слишком большим, а она наоборот. Брат обнял её за плечи. Он выглядел старше, чем обычно. Будто за ночь повзрослел.       — Ты уверена, что не хочешь поехать с нами? — отец посмотрел прямо, без упрёка, но с тихой надеждой.       Она чуть отвела глаза, на мгновение замерла, будто взвешивая внутри себя не ответ, а его последствия. Потом глубоко вдохнула.       — Пап, я… не люблю похороны. Не люблю всю эту показную скорбь, чёрную одежду, дежурные фразы, когда люди говорят «держитесь», сами не зная, как это. Кладбища... — она осеклась, — это всё больше похоже на спектакль, а не на прощание.       Виктор кивнул. Только взгляд его стал внимательнее.       — Ты могла бы быть рядом ради Андрея.        — Я рядом. Просто... по-другому.       Молчание повисло между ними, наполненное чем-то не сказанным, тяжёлым. Потом шаги на лестнице прервали его, будто кто-то разрезал ткань этого утра пополам. Полякова обернулась. Из-за поворота медленно спускался парень. Среднего роста, тонкий, чуть сутулый, будто к утру спина ещё не выпрямилась. Светлые волосы чуть падали на глаза. Он нёс рюкзак в одной руке, а в другой держал сложенную куртку. Шёл он уверенно, но напряжение читалось в каждом движении, будто сам себя контролировал до миллиметра.       — Извините… Вы — Поляков? Мне сказали подойти к вам. Я… Станислав Колесников, — он остановился, не дойдя пары шагов.       Голос был низкий, чуть глуховатый, как у того, кто не привык говорить при других. Он держался прямо, но в глазах усталость, замешанная с недоверием. Как будто он уже успел пожалеть, что оказался здесь.       — Да-да, всё верно, — быстро откликнулся Виктор, уже отворачиваясь, уже в движении, — рад, что ты приехал.       Он повернулся к дочери, положил руку ей на плечо.       — Это моя дочь, Ника. И твоя одноклассница. Она всё покажет, расскажет, поможет. Надеюсь, вы подружитесь.       Стас кивнул. Ни улыбки, ни реакции. Только веко чуть дёрнулось.       — Привет, — сказала девушка, внимательно разглядывая его, — пойдём, вещи пока здесь можешь оставить.       — Ага. Спасибо.       Он говорил тихо, почти без интонации. Шёл рядом, но не рядом. Как будто между ними была незримая стена. Не враждебная, просто чужая.       — Ты из Москвы? — спросила она, когда они свернули в коридор.       — Угу.       — В пансионате учился? Или обычная школа?       — В обычной. Гимназия.       — А потом тебя перевели сюда?       — Ну... да.       Она посмотрела на него чуть внимательнее. Лицо словно закрытое, слова вылетали короткие, будто он их дозировал. Или боялся сказать лишнее.       — А почему? — всё же рискнула она.       Он замедлил шаг. Глаза стали чуть жёстче, взгляд упрямей. Потом пожал плечами.       — Так вышло.       Ника не ответила. Поняла, не тот момент. Да и не каждый обязан объяснять. Особенно в первый день. Несколько шагов прошли молча. Потом он вдруг произнёс, почти шёпотом:       — Здесь... странно.       — Это ещё мягко сказано, — Она усмехнулась, чуть склонив голову.       — И тихо. Будто тут давно никто не живёт.       — Зато не будет шума. Хотя, если прислушаешься, стены тут тоже умеют говорить.       Он скосил на неё взгляд. Вроде бы равнодушный, но с любопытством. Едва заметным.       — Ты пугаешь новеньких? — произнёс он с лёгкой хрипотцой в голосе.       — Иногда.       Повисла пауза. За дверью давно ушли отец, Андрей и Надя. Только сквозняк всё ещё оставался, как след от чьего-то присутствия.       — Пойдем, покажу, где столовая, — сказала Ника тише, — а потом решим, куда тебя поселить.       Он кивнул, без слов. И пошёл за ней. Словно соглашался не только на путь по коридору, но и на то, чтобы впустить в свою замкнутую тишину ещё кого-то. Хотя бы на шаг. И, может быть, впервые за долгое время, он не чувствовал себя совсем одиноким.