4. Тайный гость и немного о поцелуях
25 января 2024 г., 17:06
«Я возложила столько надежд на окончание университета, однако чем ближе был выпуск, тем меньше радовало происходящее. Никакого материального достатка или почета и уважения, о которых мечтала по приезду из Хакодатэ, я не получила вместе с дипломом. Впереди была рутинная работа в госпитале, денег не хватало, я была вынуждена все так же делить квартиру с Орочимару и с ним же изредка окунаться в мир азартных игр.
Мы больше не прибегали к сложным переодеваниям — Орочимару был в западном костюме, на мне тоже было европейское платье, но будь проклят тот, кто придумал эти чертовы турнюры! Дышать приходилось через раз, а сидеть на стуле можно только бочком. Все мое внимание было приковано не к игре, а к тому, как бы вдохнуть побольше воздуха и не упасть в обморок. Впоследствии я перекроила дорогущее платье на свой лад.
Каждое появление в игорном доме было отличной возможностью встретиться с Даном. Как бы я ни противилась, встреча была неминуема. В обществе он был полной противоположностью себе: наглый, чванливый и постоянно подшофе. Шицуне все время крутилась рядом со своим дядей и всеми силами пыталась нас свести. Для этого она не побоялась пригласить меня и Орочимару в закрытый кружок.
Приватная комната, где проходило заседание или встреча этого кружка, была небольшой, отчего под потолком витал сизый табачный дым. В неярком освещении я рассмотрела около десяти человек: преимущественно там были мужчины разных возрастов. Дан был одним из младших, старшему на вид было около шестидесяти. Кроме меня и Шицуне там было только две женщины, однако я не разобрала сходу и приняла их за гейш.
В их тесном обществе велись слишком вольные разговоры для того времени. Участникам кружка не нравилось существующее положение вещей в стране и они грезили о восстании. Как будто им было мало Юго-Западной войны! Но откуда мне, вчерашней студентке, выросшей в приюте, было понять их «высокие» мотивы? Несмотря на свою знатную фамилию, я и думать забыла, каково это — иметь политические взгляды. Потому что слишком хорошо помнила, к чему привели заигрывания моего отца с властью: кровавая картина из детства до сих пор стоит в памяти, как будто это случилось вчера.
Сначала я плохо понимала, для чего Шицуне ввела меня и Орочимару в политический кружок. Мне было очень непривычно наблюдать, как на вид богатые, но недалекие люди рассуждают о Японии и путях ее развития.
Впрочем, мотивы Шицуне были неизменны — она все еще хотела женить своего дядю на мне. Это было уже настолько явно, что даже Орочимару вызвался мне помочь. Его помощь вышла своеобразной: он сыграл роль моего возлюбленного и, соответствуя образу, обставил ситуацию так, чтобы Шицуне застала «влюбленных».
В узком коридоре Орочимару схватил меня за руку и, развернув к себе, заключил в объятия. Я опешила и уже хотела отвесить ему оплеуху, но он попросил подыграть ему. Знала бы тогда, на что соглашалась — он поцеловал меня в губы.
В тот момент я решительно не понимала, как можно воспевать в романах первый поцелуй, если кроме трения сухих губ и сталкивания зубами, ничего не почувствовала.
— Открой рот, — прошептал, и я снова послушала его. — Вот так, — только успела услышать и была захвачена в плен удовольствия.
Орочимару смело проник языком в мой приоткрытый рот. Позволил мне осторожно изучить себя, касаясь губами и языком, а потом повел меня за собой в поцелуе. Его движения были осторожными и одновременно твердыми и уверенными. Медленно огладил ладонью от плеч по спине, очерчивая изгибы моего тела, другой же — остановился у моего затылка. Легкие касания пальцев, поглаживания в сочетании с его близостью и поцелуем ввели меня в состояние транса: я не чувствовала, как стою на полу, не чувствовала своего тела — окружающее пространство наполняли только он и его медленные ласки. Чем дольше он целовал, тем острее было желание не прекращать поцелуй.
Нет, отстраниться друг от друга все-таки пришлось: в коридор вышла Шицуне и, как было задумано, застала влюбленную парочку. Видимо, выражение моего лица, и то, как мы стояли в обнимку, было слишком красноречивым, если она поверила.
— Я думала, что все это сплетни, — прозвенел ее удивленно-разочарованный голосок.
— Дыма без огня не бывает, Шицуне-чан, — съехидничал Орочимару.
Время уже перевалило за полночь, мы поспешили откланяться. На улице почти сразу встретили рикшу, и Орочимару галантно помог мне забраться в коляску. Как только повернули за угол, он выпустил мою руку из своей. Было что-то в его движении похожее на актера, который, оказываясь за кулисами, тотчас же снимает с себя маску.
До этого момента он все время не выпускал моей ладони: держал, поглаживал. Постоянно чувствовала его на себе, а теперь, после поцелуя, хотела как можно дольше ощущать тепло его руки. Я была будто под воздействием какого-то неизвестного вещества: оно изменило ход моих мыслей и диктовало совершенно безумные идеи — как, например, повторить этот поцелуй и даже больше. Однако я знала, что он не интересуется женщинами, его жест был вызван желанием помочь мне, а попросить еще один поцелуй посчитала ниже своего достоинства.
Некоторое время старалась избегать своего товарища, но это слишком сложно, когда живешь с ним под одной крышей. Поэтому взяла в больнице еще одну смену, чтобы уходить с рассветом, а возвращаться ближе к полуночи. Это подействовало — я уставала так сильно, что в голове не оставалось ни одной мысли, кроме как поесть и свалиться спать. И так изо дня в день.
Орочимару внимательно наблюдал за переменами в моем поведении, но не спешил с расспросами. А однажды, придя с работы, заметила записку — он уехал в Нагою на конференцию. Он рассказывал о приглашении еще месяц назад. Оставалось только порадоваться за него и за себя — наконец, смогу навести порядок в мыслях вдали от объекта повышенного внимания!
Навести порядок не получилось: с некоторых пор на меня стали обращать внимание почти все мужчины, находящиеся рядом со мной. Ни с того ни с сего мне начал оказывать знаки внимания заведующий отделением. Все знали, что он женат и имеет двоих любовниц, но для меня покупал каждый день свежее данго и угощал кофе. Молодой практикант — тоже из Токийского университета, он учился на пару лет младше меня, — слишком заинтересованно смотрел, а когда оказывался ближе, густо краснел и выбегал курить. Когда я заходила в вагон конки, кондуктор услужливо подхватывал меня под локоть и, кажется, намеренно забывал взять деньги за проезд. Лавочник, едва завидев меня, широко улыбался и переламывался в поклоне, не говоря уже о резко упавших ценах в его лавке.
Вокруг меня творилось что-то неладное.
Последней каплей стало поведение молодого командира роты.
Недавно в отделение поступило несколько солдат после пожара в казармах. Ничего страшного с ними не случилось, но пока не заживут мокнущие ожоги, ни о какой выписке не могло быть и речи. Ротный командир наведывался почти каждый день к своим подопечным и, уходя, выспрашивал меня об их здоровье. В этом человеке было нечто раздражающее — полностью седая голова, форма с иголочки, искренняя улыбка и подчеркнуто вежливое обращение. Он бесил меня одним своим видом, а когда брал под козырек, у меня непроизвольно сжимались кулаки.
В скором времени солдаты выписались, а их командир, который так волновался за них, подарил мне ветку сакуры с полураспустившимися бутонами. На секунду наши взгляды встретились, и если для пожара достаточно одной искры, то для внезапно вспыхнувших чувств — одного взгляда. В тот же вечер он встретил меня после работы, и мы бродили по ночному городу. Я никогда не забуду нашу первую прогулку: мы поехали в парк Уэно и пробыли там почти до утра. Воздух был наполнен ароматом сакуры. Цветущие деревья были подсвечены газовыми фонарями, и все вокруг утопало в теплых розово-желтых тонах.
Ночь пролетела независимо от моего желания, а оно было таковым: я хотела, чтобы время остановилось. У нас было столько общих тем для разговора! Мы были очень схожи в интересах и взглядах на жизнь, а еще — он был в этом мире совсем один, как и я. Впоследствии, конечно, признался мне, что у него остался сын от первого брака, но эта деталь его биографии сути не меняла: наши чувства были одинаковы. То же самое мы чувствуем друг к другу и сегодня».
— Командира роты звали Хатаке Сакумо, — тихо сказал он. Цунаде совсем не заметила, что он уже некоторое время сидел рядом и читал из-за ее плеча. — Родная, ложись спать, завтра нам предстоит трудный день.
— Знаю, подожди немного, — торопливо отмахнулась и, размяв затекшие пальцы, снова взялась за ручку. — Я еще не дописала все, что запланировала на сегодня, и неизвестно, будет ли у нас свободное время в Хакодатэ.
Вместо ответа Сакумо осторожно взял ручку из ее пальцев и положил на стол. Затем поднес ее ладонь к губам и осыпал маленькими поцелуями. Не отрывая губ от ее восхитительной кожи, поднялся вверх по запястью, одновременно наблюдая за ее реакцией, а она была всегда сногсшибательна: Цунаде прикрывала глаза и замирала под его лаской. Когда он добрался до локтевой ямки, не отказал себе в удовольствии провести по ней языком.
— Сакумо, что же ты делаешь со мной? — сорвалось с ее губ.
— Погаси свет, пожалуйста.
Наощупь нашла выключатель на стене и погасила прикроватное бра. За окном светила полная луна, в номере светло, почти как днем. Несмотря на то, что это был небольшой портовый городок, гостиницы здесь в европейском стиле — никаких футонов и циновок. Сакумо повалил ее на кровать и властно подмял под себя. Освободил от одежды, и сбросил с себя мешающую юкату. Прикосновения к голому телу только обострили его восприятие. Знал, что ее тело было очень чувственным, она тонко отзывалась на его ласки. И она же была слишком нетерпеливой в любви: так и сейчас — ловко извернулась и направила его член в себя. Сжала его бедра меж колен и, толкнув в плечи, оказалась сверху. Теперь он оказался полностью в ее власти. Это была ее любимая поза: она наслаждалась им, он наслаждался ей, а еще — созерцанием ее прекрасного тела. Смотреть сквозь полумрак, как ее полная грудь покачивается в такт плавным движениям, было сродни действию опия. Он перекатывал напряженные соски в пальцах, приподнимался на локтях и дотрагивался языком, срывая стоны ее удовольствия. Чувствовал, что она уже на грани и подался вперед, глубже, заставляя кончить прямо сейчас. Ее сбитое дыхание и стоны не заставили себя ждать, вслед за ними он почувствовал, как она сжимается и позволил себе излиться внутрь. Она устало опустилась над ним и поймала его губы в поцелуй.
В номере было жарко, но плевать на все неудобства, когда в объятиях лежит любимая женщина. Еще и еще срывал с ее губ поцелуи, они были то нежные, то грубые: в них была сама Цунаде — преданно любящая его и одновременно опасная фехтовальщица.
*
Полная луна, прежде светившая очень ярко, скрылась за деревом. Сакумо давно спал, но к Цунаде сон никак не шел. Всему виной выпитая накануне чашка крепкого кофе или же неясный страх перед предстоящей поездкой на Эдзо? За столько лет пора бы уже научиться не обращать внимания на полностью надуманные трудности. Сколько ни пыталась отделить в уме страх перед большой водой, никак не выходило. Она осторожно поднялась с кровати и привела себя в порядок. Взяла рукопись и вышла в фойе гостиницы, чтобы дописать намеченное. «Вскоре вернулся Орочимару. За прошедшее время я успела соскучиться по товарищу и полностью забыть странное влечение к нему. Он сходу заметил перемены во мне и поспешил сообщить об этом. А я рассказала все как есть: в моей жизни появился человек, которого не побоюсь назвать любимым. Сакумо был и остается даже больше, чем любимым — с его появлением моя жизнь обрела смысл. Все, что я делала раньше, было несколько иным, теперь же — мои мысли и действия имели завершенность. — Вот видишь, сестренка, все случилось именно так, как я тебе и говорил, — порадовался он за меня. — Расскажи мне, какой он! И я готова была говорить о Сакумо часами напролет, но выразить словами то неуловимое, что увидела в нем, так и не смогла. Не смогу и сейчас — много лет спустя после нашей первой встречи. Сколько бы ни старалась забыть, похоронить в себе это ощущение, когда считала Сакумо погибшим, не смогла. Орочимару приехал с подарками, уймой впечатлений и без гроша в кармане. Мы снова отправились в игорное заведение, только на этот раз все было немного иначе: больше не пришлось играть влюбленную парочку, да и Шицуне потеряла интерес ко мне. Неужели сработала наша уловка? Позже выяснилось, что дело было не во мне. Внимание присутствующих перетянул на себя новый человек в узком кругу. Его все называли Тошидзо-сан, однако я знала его под другим именем. Это был Ёшитойо-сенсей. За столько лет он почти не изменился, однако отросшая щетина на щеках меняла его до неузнаваемости. Было неприлично рассматривать в упор, но мне хватило нескольких секунд, чтобы узнать в нем еще одного человека. Я вспомнила Эдзо, родителей и того больного, которого принесли к нам в дом после битвы при Хакодатэ. Никаких сомнений не осталось — напротив меня сидел тот безымянный страдалец, сенсей по фехтованию и некий Тошидзо-сан в одном лице. — Господин Хиджиката, вы присоединитесь к нам сегодня? — предложила ему одна из присутствующих женщин. — Благодарю, но вынужден отказаться, — сказал он с легкой полуулыбкой, присущей только ему. На нее обычно клевали все женщины, превращаясь в покладистых кошечек рядом с ним. И снова чужие слова отозвались набатом в моей голове. Сенсея назвали Хиджикатой Тошидзо, а это имя было знакомо даже ребенку — так звали Демонического Вицекомандира из отряда Шинсенгуми. И каждый ребенок знал, что он погиб при взятии Хакодатэ примерно в то время, когда к нам принесли неизвестного больного. Моя догадка пробежала холодком по позвоночнику. Сомнений не осталось, почему сенсей был умелым фехтовальщиком. Не в силах больше продолжать присутствовать среди них, я упросила Орочимару вернуться домой. Весь обратный путь мы молчали, но едва переступили порог дома, спросили друг друга одновременно: — Неужели нашим сенсеем был сам Хиджиката-сан? Орочимару был горд после этой новости — виданное ли дело, если бывший военачальник тренирует детей в богами забытой глуши? Меня же одолело сильное волнение: все это время он даже не скрывался и был у всех на виду, изображая из себя бродячего самурая-фехтовальщика. Впрочем, удивляться было нечему — слухи о его смерти в бою опередили его самого, а он лишь доверился судьбе. Никому бы и в голову не пришло его искать. Поразительное совпадение! Только почему люди из так называемого кружка приближенных называли его настоящим именем? Я решила, что это не мои заботы и оставила свои рассуждения, тем более, пищи для размышлений у меня было более чем достаточно — мы встречались с Сакумо почти каждый день. Единственное, о чем я условилась с Орочимару, так это никому не говорить о бывшем сенсее. Держать язык за зубами было правильным решением, раз он был настолько известным человеком с очень нелегкой судьбой. Впоследствии я не раз убедилась в правильности этого решения. Встречи с Сакумо занимали весь мой разум и свободное время, однако случались моменты, когда он все-таки был занят, а у меня — загруженные смены в больнице. В один из таких вечеров я возвращалась домой. В нашем квартале всегда было темно, и так вышло, что я не заметила, как дорогу преградили двое мужчин. Оба с закрытыми лицами, один из них был высоким здоровяком, второй в плаще — с виду и не разберешь, каков он. Я нащупала в кармане кошелек, думая бросить им как кость собакам и сбежать — все равно никогда не носила с собой много денег! Мне не дали убежать, послышался лязг оголенного металла. В стране уже давно был запрет на ношение холодного оружия — теперь это считалось преступлением, — хотя еще полтора десятка лет назад каждый самурай носил с собой оружие, даже если он никогда не пользовался им по назначению. Носила оружие и я, только это был изящный женский клинок, его можно было спрятать в широких карманах или в рукаве кимоно. Но куда мне с коротеньким клинком против двух катан? Я по-тихому залезла в карман и взялась за клинок, чтобы вытащить при атаке. Внезапно тот, что был в плаще, бросил мне под ноги такую же катану, как была у них. Здоровяк громко выкрикнул своему подельнику, мол, что это за благородство такое, на что второй ответил: «Пусть у нее будет возможность защититься, иначе это слишком похоже на убийство». Я не стала дослушивать его бред и быстро подхватила оружие с земли. Как давно не держала в руках катану? Пять, семь, нет, почти десять лет — с тех пор, как уехала из Хакодатэ! И не держала бы еще столько же, если бы в этот момент не пришлось отбивать выпад здоровяка. Удар прошелся по касательной клинка. Послышался дикий, непривычный лязг металла, я отскочила в сторону, а на меня уже бросился тот, что был в плаще. По виду он был проворнее, чем здоровяк, но я отбила и его выпад. Вскочила на стопку ящиков и в несколько прыжков перебежала в другой конец улицы. Теперь эти двое не могли обступить меня с двух сторон. Настало время для моей атаки. Сделала так, как учил сенсей на Эдзо. После моего выпада и атаки, тот, что был в плаще, своей же фигурой потеснил здоровяка. Это было мне на руку, однако никак не усмирило моего врага. Тот снова бросился ко мне, а пропустить удар — означало получить ранение. Это не додзе, и в руке отнюдь не тренировочный боккен. Мой враг не прекращал наступать. Он пытался измотать меня, но я решила не уступать ему ни в чем и отбилась на время. Он отступил и крикнул здоровяку, мол, дальше справится сам. Мне стало не по себе. Тот, что был в плаще — превосходный фехтовальщик, двигается ловко, как тень. Когда здоровяк скрылся, его подельник снова пошел на меня. Теперь уже он был куда смелее, чем раньше. Я на всякий случай вытащила свой маленький клинок — вдруг придется защищаться двумя руками? Нападающий в два счета прижал меня к стене дома, на горле уже чувствовался холод металла. Я сделала вид, что сдаюсь, но другой рукой уткнула свой клинок ему в шею — если что и случится, мы будем квиты. — А ты все так же держишь руку под наклоном, — сказал мой «враг». — Сенсей? — Замолчи и слушай, — с этими словами он прижал меня еще сильнее, заткнул мне рот ладонью и начал быстро говорить. — Если у тебя есть голова на плечах посещать такие собрания, должна была знать, что они из себя представляют. Тебе с ними не по пути, не лезь в это дерьмо, иначе пожалеешь! — Сенсей, но… — пробубнила я в его перчатку. — Меня послали тебя убить, или ты до сих пор не поняла, Цунаде? — прошипел он. — Тебя хотели выдать за Като-старшего и сделать лицом нового восстания, но ты предпочла бегать несколько лет от них. И правильно сделала! — Он резко убрал катану от моей шеи и перестал удерживать меня. — Это правда, что вы были Демоническим Вицекомандиром? — от пережитого шока я начала нести полную околесицу. — Надеюсь, после того, как ты узнала, кто я такой, мои слова будут для тебя иметь больший вес? — усмехнулся он. — Слушай меня: сейчас ты скроешься, и чем дальше и незаметнее, тем лучше. Я дам тебе знать, когда будет безопасно. Понятно? — Да, сенсей! В ночном сумраке я заметила, как он посмотрел на меня и слегка улыбнулся на прощание. Если бы знала, что больше никогда не увижу его… Об этом случае никто не узнал, как в принципе и о том, что мне надо было срочно куда-нибудь уехать. Решила, что если суждено погибнуть, это случится, и нет смысла ехать в другой город и всячески скрываться. Свела все свои контакты к минимуму и перестала посещать кружок Шицуне. Настало лето 1894 года. До нас начали доходить слухи о военной кампании в Корее. Тогда предстоящая война мне казалась легкой прогулкой. Сакумо рассказывал, как японская армия вооружена намного лучше и современнее, а у китайцев чуть ли ни лук и стрелы. Это воодушевляло, однако предстоящая разлука с ним отнюдь не радовала. Я не представляла себе, как буду жить без него дальше. Жизнь казалась серой и бессмысленной — такой же, какой она была до его появления. Сакумо чуть ли не клялся: его будущая командировка в Корею будет настолько короткой, что я не успею соскучиться по нему. Это давало кратковременное успокоение, однако стоило нам расстаться, мои страхи расцвели буйным цветом. Орочимару подмечал за мной каждый вздох по Сакумо и однажды предложил, как мне показалось, сумасбродную идею — записаться в отряд сестер милосердия и отправиться в Корею. Сердцем я, конечно же, хотела еще раз его увидеть, однако расчет подсказывал мне, что это маловероятно. Тем не менее, Орочимару через своего старого знакомого устроил все в лучшем виде, и в августе того же года я уже была в Сасебо, откуда отправилась в Корею. Цунаде отложила ручку и посмотрела за окно. Небо начинало светлеть, птицы просыпались — неплохо бы вернуться в номер и поспать хоть пару часов, но чем ближе поездка, тем сильнее на душе было неспокойно. Она отправилась в бар, выпила немного саке, а затем поднялась в номер, чтобы лечь рядом с Сакумо. — Ты где была? — спросил он, стоило ей опуститься на кровать. — Дописывала, что не успела. — Предупредила бы. Я волновался. В порту было шумно и суетливо. Сквозь крики чаек доносилась ругань матросов, голоса рикш и разноязыкая речь пассажиров. Паром только подошел и, едва перекинув трап, исторгал из своего нутра людей, навьюченных тюками и чемоданами. С другой стороны в паром загружали тонны угля, осыпая все вокруг черной пылью. Несмотря на раннее утро, воздух был наполнен жаркой влагой. Воняло прелыми водорослями, сушеным тунцом и угольной пылью. Над проливом повисла серая непрозрачная дымка: поди угадай — рассеется к полудню, или сложится в грозовые облака? Цунаде всматривалась в линию, где должен проходить горизонт, надеясь увидеть из порта хакодатский берег, однако не посчастливилось — даже Хакодатэяма сегодня скрыта. Было душно, нижняя рубашка неприятно липла к телу, но пальцы рук холодели. Всему виной ее застарелый страх перед большой водой. Хоть она заблаговременно приняла успокоительную тинктуру, волнение никуда не делось. Сакумо стоял рядом и держал под руку. Ему не было известно о ее страхе: но знал, что это появилось после возвращения с войны, и даже предлагал отменить поездку. Поддерживал ее как мог, да и она сама была не прочь перебороть беспочвенное волнение — для этого и решилась на поездку в Хакодатэ.
