Пора прощаться

•

«за улыбкой прячем грусть, не надо нам больше встречаться»

•

      Небо чистое, без единой тучи, и иссиня-чёрное, как сажа, но устлано покрывалом ярких, низко посаженных звёзд: казалось, подними руку и коснись их пальцами, дотронься к тому, что совсем недавно — по меркам Вселенной — человеческий взор смог увидеть вблизи в покорённом космосе.       Заводские трубы едва заметно пачкают эту бескрайность сизым дымом и сажей, но до полного диска луны они не достают. Теряются между многоэтажками и антеннами-рогами. Рассеиваются в февральском воздухе. Оседают на хрустящий под ногами снег и окрашивают его ослепительную белизну своей чернью. Под покровом ночи этого не видно: лишь с первыми лучами холодного, тусклого солнца.       И оно — это солнце — совсем не греет.       Бутафория.       Бесполезное в создании тепла, как и её пуховая шаль.       Девушка кутается в неё, обняв себя за плечи, сжимает непослушными пальцами ажурную кайму — и дрожит всё равно. Из окна сквозит, потому что Женька — паршивец — осенью плохо заткнул сероватыми кусками ваты щели в старой раме, а у неё не хватает времени, чтобы переделать всё после брата.       И не хватает времени — или сил? желания? — чтобы разобраться в своих чувствах и остановить калейдоскоп терзаний, рвущих душу, когда Кащей приходит и в очередной раз нарочито ворошит всё, что в его отсутствие успевает спрятать глубоко в себя. Ворошит её эмоции, как осиное гнездо, в которое бесстрашно суёт руку лишь потому, что знает: эти осы не тронут, эти осы — её защитные механизмы — падут перед ним.       Но сейчас падает лишь его зимний плащ, оставшись лежать у порога, там же, где бросил и припорошенную снегом формовку.       Молодой мужчина грузно оседает в продавленный диван. Слегка задирает голову, шмыгнув разбитым — как и всё лицо — носом, и молчит. На Алаеву он не смотрит, наоборот, глаза закрывает, прячась от беспокойства в её взгляде. А в затылке пульсирует глухая боль. Повалив на заснеженную землю, Турбо — сучара — хорошенько приложил Кащея головой о лёд.       «Восстание декабристов, блять», — вспыхивает злая мысль. И она тлеет в нём. Подпитывается чужой тревогой, ведь не видеть застывшее на женском лице волнение совершенно не означает, что Кащей его не ощущает. Оно ледяными иглами невидимо и неприятно вонзается в напряжённое, «своими» же избитое тело. Покалывает под кожей, словно пущенный под неё кусачий морозец.       Это неприятнее, чем из-за охваченных тремором руками промазать внутривенной инъекцией «черняшки». Неприятнее саднящей боли в лопнувшей коже сбитых костяшек. Но терпимее, чем пережитое унижение и ещё не принятая реальность, где он отшит от «универсамовских». Для Кащея сегодняшнее изгнание — апперкот по его самолюбию, которое скулит и воет, раздирает в лоскуты задетое эго.       Он к признанию старшаком продирался, как через тернии: прогрызал зубами и выбивал кулаками, матёрым в лагерях Казахской ССР становился, где срок отмотал за снятую с какой-то бабы шапку. Шутки ради украл её по юности, проспорив пацанам, но обвинитель юмор не оценил — «пятёру» на нарах запросил. А там жизнь по понятиям в мозг въедается, отпечатывается в человеке, как наколки, до того сильно, что старые привычки на воле никаким дихлофосом не вытравишь. Вот и Кащей не смог ни с прошлым распрощаться, ни в новой жизни себя найти. И держался изо всех сил за то привычное, что у него оставалось: за пацанов, право стоять за улицу и отвечать — как мог — за свой «Универсам».       Он же и Адидаса — автоматную рожу — в люди вывел, в круг помог войти. И ради чего? Чтобы Адидас ему предъявил? Чтобы крысой при всех «универсамовских» назвал, легко отобрав то, к чему Кащей годами шёл?       Бессильная злоба от предательства Вовы бросает в дрожь.       Забыться бы.       Но уколоться нечем. Заначка в тренерской, в «кармашке» под тахтой, а ему теперь нельзя туда соваться.       Остаётся другое…       Хриплый голос вырывает девушку из оцепенения:       — Водка есть?       — Ещё оставалась, кажется.       Повернув голову, мужчина впивается в неё тяжёлым взглядом.       Кащея раздражает неуверенность. И ещё сильнее злит дрожь в тихом голосе. Он никогда не давал ей повод его бояться. Но отворачивается, чувствуя, что вот-вот перешагнёт эту черту, и цедит: «Так неси, чё замерла».       Беспричинная грубость свербит под рёбрами обидой, царапает уязвимую перед Кащеем девушку горькой мыслью, от которой глаза неприятно щиплет непрошенными слёзами. Ей сейчас многого не надо: она физически вымотана, а морально — разбита. Кащей с её эмоциями в «Горячо-холодно» играет, мучает. Сначала нежность-подачку швыряет, но после норовит побольнее задеть злыми словами. Поначалу роль семьянина примеряет, а затем неделями пропадает в притонах.       Она давно знает.       Видела однажды, как обнимал фигуристую брюнетку, одну сигарету, играючи, разделявшую с ним на двоих. И даже после такого прогнать не смогла: ещё с седьмого класса любит его. Помнит, как потеряла покой, лишь раз взглянув в карие — с вкраплениями зелёного пигмента — глаза, которые старшеклассник сощурил, протягивая ей собранные с пола учебники. Усмехнулся однобоко, бросив на ходу: «Не роняй больше!», и торопливо продолжил спускаться по лестнице, не видя, как она провожала его взглядом, пока в девичьей груди гулко колотилось сердце. А Алаева с тех пор искала в толпе школьников статного парнишку, которого товарищи звали Кащеем.        Его выпускной, случившийся через несколько месяцев, стал её личной трагедией. Всё лето ходила будто в воду опущенная, пока однажды мельком не увидела грузовик с мебелью у соседнего подъезда, а рядом — Кащей, чья семья переехала в их двор. Но вскоре он вновь пропал, теперь уже надолго. Никто другой Алаевой больше не понравился, а о Кащее вспоминала реже; думала, за столько лет позабылось всё, но год назад случайно его встретила — и полыхнуло вновь.       Только вместо задорного юноши с ней был молодой мужчина с тяжёлым характером, что на всей скорости несётся в безрадостное будущее. И Алаева — не способный на что-либо повлиять зритель этого спектакля.       — Эу, — Кащей теряет терпение. — Водку принесёшь?       Выдерживая хмурый взгляд, чувствует, как щемит в груди от собственного бессилия. И идёт за бутылкой не потому, что послушная, а чтобы взять себя в руки. Но подавшись вперёд, Кащей ловит её, морщась от вспышки боли из-за резкого выпада и прижимая к боку ладонь, из-за этого не увидев, как Алаева поджимает губы. Девушка хочет побыстрее уйти в кухню: ей нужны эти пару минут передышки, пока не сломалась прямо на его глазах.       Дёргает рукой, но мужские пальцы на узком запястье сжимаются сильнее.       — Да постой ты, — выдыхает и, помолчав, спрашивает: — Женька где?       Лицо Алаева в толпе позади Вовы он не припомнит. И если Женёк не шкерился от его взгляда среди скорлупы, то вариант один — проигнорировал сбор «универсамовских». Не знал, наверное, как потом смотреть в глаза Кащею, когда в очередной раз пересекутся в квартире Алаевых. И раньше старшак — теперь уже бывший — за такое самовольство пробил бы пацану фанеру, но сейчас этот поступок вызывает смятение и благодарность. Хотя бы Женёк не был свидетелем его унижения.       Вопросы о брате — запрещённый приём. Болезненная для Алаевой тема, и она зло вырывает руку из пальцев Кащея.       — Тебе виднее, — жёстко припечатывает, саркастично продолжив: — Ты же старшак? Должен знать, где твои пацаны пропадают. А я брату больше не авторитет. С тех пор, как он к твоим бандитам прибился, сутками его не вижу.       Оглушённый ответным ударом в болевую точку, в которую девушка попала, сама того не ведая, Кащей варится в собственных эмоциях.       Вернувшись, Алаева оставляет на письменном столе «Столичную» и гранёный стакан. А рядом — сочинение отличницы Никитиной, учебники «Русской речи» и стопка тетрадей, которые проверяла до прихода мужчины. Его раздражённый взгляд меж лопаток чувствует, зная: не нравится, что так далеко поставила бутылку.       После скрипа диванных пружин всё ближе звучат шаркающие шаги.       — Это последняя, — предупреждает, не обернувшись.       Она хочет уйти хотя бы в соседнюю комнату, но на её плечи ложатся сбитые в кровь руки — уже согретые в тепле квартиры и совсем не холодные, и девушка замирает. От прикосновений бегут предательские мурашки, когда Кащей задевает кончиками пальцев обнажённую кожу шеи, прежде чем снять тонкую резинку, распуская её волосы. Мужчина думает, что Алаева глупая, и едва сдерживает порыв сжать пятернёй густые пряди, грубо развернуть к себе, чтобы увидеть испуг в распахнутых и бегающих по его лицу глазах. Вместо этого массирует под затылком, ощущая, как быстро от прикосновений расслабляется женское тело — осунувшись, девушка опускает плечи и немного наклоняет голову вперёд.       — Я уезжаю, — произносит вслух единственно верное сейчас решение и, помолчав, добавляет: — Хочешь со мной?       У неё от этих слов рушится мир. Алаева будто деревенеет, ощущая, как две короткие фразы будто образуют в её груди — там, где сердце — невидимую дыру.       В этом весь Кащей. Непредсказуемый, как стихия, и спонтанный в своих поступках. Трижды он появлялся в её жизни как гром среди ясного неба, а весь последний год из-за него — на пороховой бочке. Непредвиденность каждого дня с Кащеем пугает, и Алаева не знает, чего ожидать ещё. Нестабильность с ним в родном городе ещё можно пережить, но уехать туда, где всё чужое… Это страшнее.       И Жене будет сложнее в выпускном классе адаптироваться к новой школе посреди учебного года.       Кащей красив, но душа у него тёмная, словно испачкана фабричной сажей, и чтобы исправить это, он ничего не делает. А тянуть со дна того, кто противится, очень тяжело. Можно умирать за любимых, и можно умирать вместе с любимыми — это когда в глубокой старости, прожив яркую и счастливую жизнь друг с другом. Но нельзя жить, наблюдая, как любимые медленно убивают себя. Может, это малодушно? Но сердце заходится в паническом биении, стоит ей представить, что наступит тот день, когда она обнаружит бездыханного Кащея, не рассчитавшего дозу наркотика или в алкогольном угаре убитого вспыльчивым товарищем. Его могут просто пырнуть на улице, как однажды уже случалось, и тогда от худшего исхода спасла лишь реакция мужчины: нож задел мягкие ткани, не повредив жизненно важные органы. Но Алаева помнит, что в тот вечер обнаружила первые седые волоски на своей голове.       Наверное, вопрос Кащея — тот самый шанс спасти себя от обречённых отношений?       Нужно только одно слово, чтобы закопать себя в эту яму ещё глубже или, наживую содрав бинты, наконец-то получить возможность исцелиться.       Кащей молча стоит позади. Он неровно дышит из-за боли в грудной клетке, не признаваясь даже себе, что волнуется в ожидании её ответа. И ждёт — так терпеливо, как никогда прежде.       — Нет. Я не хочу, прости…       От «прости», сказанного её севшим голосом, что-то в душе крошится мелкими осколками. В этом слове всё искреннее сожаление из-за отказа, который — он не признается — им обоим причиняет боль. Ещё несколько долгих секунд стоит в ожидании, что она хотя бы обернётся. Ждёт, впервые ощущая себя брошенным псом, не понимающим, почему же хозяин, резко оборвав игру, сел в машину и начал уезжать.       Кащей покидает квартиру, так и не сумев напоследок взглянуть в её глаза.       Она выбрала быть свободной.       Кащей её от своих оков освобождает.