Малыш

       — Ты никудышный шаман.       Всего три слова, произнесённые максимально сухо, но с неприкрытыми нотками пренебрежения, вонзаются слишком глубоко в сознание, выбивая почву из-под ног хрупкого тела, полупрозрачной дымкой колышущегося над пропастью разбитых надежд. Сердце пропускает удар, ком застревает в горле, лишая возможности сделать крошечный вдох, дабы прийти в себя и не выдать свою обиду от прозвучавшей констатации факта.       Она слаба — и это правда так.       Никудышный шаман — это тоже про неё. Всё так и есть. Оттого, наверное, и душит так сильно обида. Нет ничего обиднее правды.       — Пользы от тебя мало, ты постоянно на волоске от смерти, — сухая констатация продолжается. Парой слов всё не закончится сегодня, Сатору даёт это понять, приподнимая часть повязки, освобождая один глаз, молниеносно вонзивший в сердце напротив ледяные пики. — Ты не справилась даже с проклятием второго уровня, а их даже некоторые первокурсники уничтожают без проблем. Понимаешь, о чём я говорю, Уна?       — Да, сэмпай, — скрыть раны, нанесённые чужими словами, Уна не в состоянии, — голос дрожит, выдавая её слабость. Даже над своими эмоциями она не властна. Слабая.       — Тебе стоит уйти в отставку и заняться тем, что у тебя получается… Если такое занятие, конечно, есть.       Губы задето поджимаются в полоску, затравленный взгляд скрывается в углу комнаты, прямо за вазоном с лимонным деревом. Смотреть на Сатору Уна не решается, после одного его ледяного взгляда хочется провалиться сквозь землю, но не быть здесь, не слышать, что хуже первокурсников.       — Ты ведь и сама должна понимать, что быть шаманом — не твой удел. Я говорил об этом с самого начала: ты слабая.       — Сатору, может, прекратишь? — на недовольство Сёко Сильнейший шаман современности лишь приподнял уголок губ, — так снисходительно.       — Всё в порядке, я согласна с сэмпаем… Моих сил недостаточно для изгнания проклятых духов. Я бесполезная.       — Именно! — довольно щёлкает пальцами, поднимаясь с насиженного места. — Но не расстраивайся, Уна, я уверен, для тебя найдётся подходящая работа в техникуме. Ещё пригодишься, — тяжелая ладонь легко опускается на хрупкое плечо девушки, пальцы сжимаются несильно, но ощутимо; Сатору склоняется к её лицу, заглядывая в глаза. — Сэмпай позаботится о тебе. Ладно?       Уна решает промолчать в ответ, едва приподнимая уголки губ. Своей близостью Сатору заставляет чувствовать себя дискомфортно: от него пахнет дорогим парфюмом, от неё — дешёвой ароматной водичкой, смешавшейся с запахом пота; его одежда стоит больше, чем весь её гардероб; его кожа и даже ногти выглядят в разы ухоженнее, чем у неё. Они из разных слоёв общества. У них нет ничего общего. Такие девушки, как она, работают у него прислугой.       Ощущение собственной ничтожности лишь обостряется от его непосредственной близости. Возникает какое-то непреодолимое желание схватить щётку, лак для обуви и отполировать его туфли.       Такую работу он хочет для неё найти? Предложит быть его прислугой?       Не так всё плохо, как может показаться: это безопасно для жизни и вряд ли оплачивается десятком иен. И всё же Уна на такое не пойдёт. На то есть много причин.       — Что ж, оставайся на связи, я позвоню тебе, — похлопав её по плечу, Сатору уходит, оставляя их с Сёко вдвоём.       Уна расслабляется, едва за ним закрывается дверь: шумно выдыхает, проглатывает комок и валится на кушетку, давая Сёко наконец-то залечить её рану. Рана неглубокая, несерьёзная, но именно она стала причиной этого разговора и её отстранения от дел магических. Возможно, это к лучшему. В следующий раз её могли убить, а на тот свет ей пока рано.       — Не слушай этого придурка, — говорит Сёко.       — Но он прав, мне не место среди шаманов. Я не такая талантливая, как те же первокурсники, у меня нет тех сил, чтобы заниматься изгнанием. У меня их и не было, а я пыталась, бездумно рисковала собой, и ради чего? — взгляд утыкается в потолок, цепляясь за тонкую паутинку возле люстры, рука нащупывает золотой кулон в форме клевера — единственная дорогая вещь в её имуществе, и то подарок Сатору на день рождения. Внутри кулона — её секрет. Причина, почему нельзя умирать.       — Мне никогда не нравился шумный мегаполис, так что я вернусь за город к родителям.       — На ферму?       — Да, буду делать то, что у меня получается лучше всего — быть деревенщиной, копаться в огороде и выращивать скот. Как в детстве. Глупо было пытаться стать кем-то полезным для общества, притворяться той, кем я не являюсь.       — Тогда почему пыталась? — Сёко вздыхает, решая не пытаться переубедить её. Стоило бы, но Уна не нуждалась в словах поддержки.       — Хотела быть как он… хоть на жалкий миллиметр приблизиться к идеалу, стать ближе. Я думала, если смогу быть шаманом, если достигну хоть чего-то, он… посмотрит на меня иначе, — от понимания, что мечты так и остались мечтами, Уна стирает улыбку с лица, прикрывая глаза, вспоминая тот день, когда впервые и встретила Сатору.       Уна всегда знала, что не такая, как все, она видела то, что было невидимым для остальных. Шаманов в роду не было, она и не знала ничего о них и тех существах, что мелькали перед глазами, потому сперва и думала, что просто сошла с ума. А затем чудовище напало на неё. Естественно, мысли о сумасшествии в тот момент отпали.       В момент, когда уже смерть дышала в затылок, а лицо пыталось обглодать мерзкое чудовище, её и спас незнакомец в повязке. Как часто и бывает в дешёвых романах, этот таинственный незнакомец пленил её юное сердце. Всё, что ему для этого потребовалось — просто спасти её, взять на руки и, сняв повязку, заглянуть в глаза, сказав парочку банальных слов, что до сих пор, вот уже спустя три года, терзают её сердце:       — Как ты, малыш? Не пострадала?       Малыш.       Он до сих пор иногда её так называет, но, к сожалению или к счастью, романтического подтекста в его обращении нет. Это не милое прозвище для девушки, с которой он мог бы закрутить роман, в её случае — это констатация факта. Тогда ей едва исполнилось семнадцать, да и сама по себе Уна миниатюрная. Она явно не его типаж.       Если учесть его частые подколы, надменность и, возможно, осведомлённость о её увлечённости им как мужчиной, а не только учителем, его малыш — звучит больше как издёвка. Об этом Уна предпочитает много не думать, и без того часто расстраивается.       — Он не для тебя, Уна, — спокойно говорит Сёко, вырывая её из воспоминаний.       — Знаю…       — Он не достоин тебя.       — М? — удивляется и тут же тихо смеётся. — Не думаю, что интересна ему, так что локти кусать не придётся, к тому же… с моим секретом у меня ноль шансов. Как я и сказала: глупо было притворяться той, кем не являюсь.       — Что за секрет у тебя такой?       — Маленький, но очень важный.

****

      — Не могу поверить, а казался таким воспитанным. Он правда так сказал, Уна? Правда посмел назвать тебя бесполезной? Негодяй какой! — агрессивно взбивая тесто для будущего пирога в миске, возмущалась мать девушки. Тесто и венчик не знали пощады от её рук, не знала бы и шея Годжо, но ему повезло — его здесь нет. — Моя вина, что поверила красивому мужчине, повелась на его богоподобные черты лица и голос! — ох уж этот его голос! Колдун проклятый! Не нужно было отпускать тебя с ним учиться этой… магии.       — Мама, но ведь он прав, я правда слабая, — Уна пыталась усмирить гнев матери, вернуть её благосклонность к Сатору, но это бесполезно. Женщина хмурилась лишь сильнее.       — Тогда зачем за нос водил? Зачем учил, если в итоге сам и прогнал?       — Наверное, он видел во мне больше, чем есть на самом деле. Хотя он всегда говорил, что я слабая, — пожимает она плечами, бросая взгляд на отца, читающего газету. Он молча бегает глазами по строчкам статьи, не желая вмешиваться в женский разговор, но, поймав её взгляд, вопросительно выгнул бровь, как бы спрашивая: «Хочешь, чтобы я что-то сказал?».       — Наша Уна хрупкая, ей не нужно быть каким-то там истребителем демонов, и я рад, что твой наставник наконец-то выудил свои мозги с тайного кармана и понял это. Вместо того чтобы погибать за зря, лучше оставайся с нами на ферме, к тому же ты нужна Кори, он скучает по тебе. — Пока Уна ничего не успела сказать, отец продолжил: — Ты хотела учиться — он учил, сейчас понял, что ты можешь погибнуть — решил прогнать. Жестоко, но действенно. Не было в его поступке злобы, скорее забота. Вам, обиженным женщинам, никогда не понять мужчин.       — Тебе всегда нравился этот колдун! Понять не могу, почему? Он нашу Уну обидел, а ты его оправдываешь!       — Почему, почему, — бурчал мужчина себе под нос, яростно встряхивая газету, едва не разрывая страницы. — Потому что он колдун! Он появляется и исчезает по своему хотению, разве это не здорово? Я люблю нашу дочь, но давай быть справедливыми.       Когда родители начинают ссориться, Уна решает по-тихому удалиться, избегая дальнейшего развития разговора. Не было в её планах выносить свою отставку и Сатору с его обидными заявлениями на главную повестку дня, — хотела поделиться, выговориться немного, отпустить ситуацию, — но всё пошло не по плану. Как обычно.       За городом хорошо, здесь нет бесконечного шума машин, гомона людей, отравленного выхлопами воздуха, нет сотен магазинов с вредной едой, что порой тот ещё соблазн. Здесь всегда свежо и чисто, тихо и спокойно, вместо сигналов машин — пение птиц, кряканье уток, хрюканье свиней и ржание лошадей — жителей небольшой фермы. Уна с детства жила среди этих звуков природы — привыкла, полюбила. Это её дом. Здесь то, что она умеет делать лучше всего. Здесь её место.       Приносило бы это всё столько же радости, как в детстве, окончательно отказалась бы от иллюзии о лучшей жизни без натирания мозолей на ладонях. Как бы хотелось наслаждаться жизнью, своими лучшими годами. Но всё давно стало слишком сложным.       — Мама!       Уна оборачивается на детский голосок, останавливается и немного приседает, ловя мальчика в свои объятия. Крошечные руки обвивают шею, губы касаются щеки, и звонкий детский смех, наполненный радостью, звучит над ухом. Он пахнет солнцем и полевыми цветами, — такой тёплый, яркий, — Уна невольно закрывает глаза, пропуская через себя его свет. Всё ещё непривычно. Всё кажется сном. Но её маленький секрет настоящий.       — Да, малыш?       — Покормим уток?       Отказать не может, не хочет! — согласно кивает и берёт мальчика за руку, направляясь в сторону птичьего двора. Теперь она должна кормить уток и проводить больше времени с сыном. Всё вернулось на круги своя.       Уна Эгель откатилась в самое начало своего пути.

****

      Было всего несколько случаев, когда Сатору задумывался о своём будущем и создании семьи. Первый был в юношестве, когда он влюбился в супермодель, старше его лет на двадцать. Быстро прошло увлечение, но след свой оставило. И всё же ничего серьёзного. Второй раз настиг его не так давно. Лёжа в своей постели, не в силах уснуть, Сатору почему-то строил планы на будущее. Это было странно, ведь будущего для себя он не видел, счастливого — тем более. Тем не менее представлял себя в роли мужа и отца.       Нравилось то, что воображал, отчего мороз бежал по коже — безумие какое-то. Но что ещё более безумно — представлял он рядом Уну. Мозг рисовал именно её. Только её. Странно ли это? С одной стороны — да, всё же Уне вот-вот только двадцать будет — такая малышка по сравнению с ним. С другой стороны — он виделся с ней постоянно, чаще, чем с кем-то другим, логично, что именно она посещала его мысли так часто.       И всё же… Он просто увлёкся, или стоит заглянуть поглубже в свои желания? Сатору не понимает себя, не знает, искренне ли то, что он чувствует к Уне. Правильно ли. Стоит ли разбираться в этом? Нужно ли ему всё это?       Он не создан для любви.       Но Уна Эгель так и манила. Стоило посмотреть в её кристально чистые глаза, как хотелось научиться любить и подарить эту любовь ей, отдать себя без остатка. Хотелось проиграть этой хрупкой деве, добровольно отдать свой поводок в её руки, увидеть, каким он может быть ещё; кем он может быть, помимо орудия по уничтожению проклятий.       — Мне это не нужно, — в который раз повторял себе, отбрасывал мысли о девушке в сторону, но так или иначе, возвращался к ним снова.       Уна Эгель — как въедливая привычка — избавиться от неё не под силу даже ему — Сатору Годжо. Что-то в ней было такое, что привлекало его внимание, удерживало интерес на максимальной отметке шкалы. Юная, такая слабая, беспомощная, но упорная и не обделённая интеллектом. Хотя, наверное, всё же глупая — умная бы не влюбилась в него.       Сатору давал понять множество раз: он — худший вариант для неё. Не прямо, конечно, озвучивал свои мысли, но достаточно чётко намекал. И, скорее всего, Уна понимала всё, раз уж не пересекала черту. Проблема заключалась в том, что самому всё чаще хотелось пересечь черту, выйти за установленные им же рамки и затянуть Уну в свои пороки.       — Она уехала. — Когда Сатору решил поговорить с Эгель, её уже и след простыл. Искал по всем знакомым местам, пока Сёко не дала ответ, куда же запропастилась его ученица. — Сказала, что поедет к родителям на ферму, раз уж с шаманством покончено.       — На ферму, значит.       Хотелось бы просто принять ситуацию, покивать головой, мол, к лучшему всё это, отпустить и забыть, жить дальше, словно никакой Уны Эгель и не было в его жизни. Так правильно — нужно оставить её в покое, дать время забыть о своей влюблённости, всё равно он ничего ей не даст. Не будет его — она продолжит жить нормальной жизнью, не отравленной его присутствием, прекратит надеяться на большее — её жизнь станет счастливой.       Хотелось бы поступить правильно. Но ничего не вышло. Эгоист внутри него победил здравый смысл, все сдерживаемые желания выбрались наружу, — он не сумел проявить свою силу, пойдя на поводу у слабостей. Захотел увидеть её вновь — и позволил себе явиться на ферму её семьи.       Уна копошилась в огороде, пропалывая грядки под палящим солнцем, когда он предстал перед ней разодетый, как настоящий богатей, забредший по ошибке в деревню. На его фоне Уна, одетая в какие-то тряпки, выглядела как бездомная. Сатору скривился, окидывая её взглядом.       Уна заслуживала лучшего. Не тряпок, а самых дорогих одежд, подчëркивающих всю её красоту, — а Уна очень красивая в его понимании. Так будет ли она счастлива на своей ферме?       — Сэмпай? — глаза метаются по сторонам, из рук выскальзывает тяпка; Уна настолько растеряна его внезапным появлением, что все слова куда-то исчезают — она молчит, не понимаю, что делать.       Нужно бы спросить, что он здесь делает, ведь, возможно, причина у него весомая и случилось что-то плохое, раз он явился лично, — но все её мысли заняты другим. Сквозь землю охота провалиться со стыда — её внешний вид просто отвратителен, а он смотрит! Одета, как оборванка: старое поношенное платье с дырой под подмышкой, грязные галоши и дурацкая соломенная шляпа. Вся в грязи, потная и пахнет точно не цветами — уже не первый час в огороде.       И вот так всегда. Подставы от судьбы продолжаются. Когда нужно выглядеть как королева — она похожа на попрошайку. Стыдно, неловко, дискомфортно.       — Что вы здесь делаете? — не без труда произносит она, стараясь не думать о своём внешнем виде.       — Ты пропала и не отвечала на звонки. Я волновался, — снимает очки и подходит ближе. — Здесь нет связи? — не ждёт ответа, набирает её номер. Телефон звенит где-то в стороне. — Похоже, есть, — кривит губы в ухмылке, убирая телефон в карман, и делает ещё несколько шагов в её сторону. Уна пятится, спотыкается об тяпку и падает в кучу сорванных сорняков, отбивая задницу. — Ты, наверное, сильно обиделась на меня, да? — Сатору опускается рядом, прямо перед ней, внимательно всматриваясь в глаза. — Я признаю, что был слишком груб в своих выражениях, простишь меня?       — Я… — слова снова застревают в горле; непонимание ситуации доводит до внутренней истерики. На секунду возникает мысль, что всё нереально, Сатору здесь нет — она просто перегрелась на солнце и видит миражи. Но его рука, касающаяся её руки — реальная. Жар от его пальцев отчётливо чувствуется на коже. Перед ней его глаза, неприкрытые ничем — он позволяет смотреть в свою бесконечность.       — Ты перегрелась на солнце, Уна? — длинные пальцы заботливо убирают прилипшие к щеке пряди волос, он склоняется ещё ближе.       — Нет, я в порядке, просто… — сглатывая вязкую слюну, Уна пытается отнять руку, но Сатору не позволяет, удерживая за запястье. — Зачем вы здесь?       — Сам не до конца понимаю, — пожимает плечами, окунаясь в очередной мыслительный поток, уносящий слишком далеко — в самые яркие фантазии, где он срывает с девушки эти тряпки и закидывает её ноги себе на плечи.       Такой эгоист. Думает только о себе и своих желаниях. Осознаёт, что хочет сделать сейчас и насколько это неправильно и гадко по отношению к Уне, но демоны, что шепчут в голове — такие же эгоистичные, как и он. Спать не сможет, если не получит желаемого. Уже не может. Поэтому и здесь. Удовлетворить свои желания. Нужно хотя бы попробовать.       Уне стоит убежать прямо сейчас от него, ведь он всё ещё худший вариант. Не даст ничего, только заберёт и оставит — раны на сердце, разорванную душу и растоптанные чувства. Не потому, что она заслужила худшего, а потому, что иначе он не умеет. Он — демон, пожирающий девичьи сердца. Он съест сердце Уны Эгель.       — Сэмпай…       — Сатору, — поправляет её, — я ведь больше не твой учитель, так что можно перейти на неформальное общение.       — Я не знаю, могу ли…       — Можешь, — очередным касанием к щеке обрывает её вновь, мягко улыбаясь. — Я приехал к тебе, Уна, потому что скучал. Я не хотел, чтобы ты уезжала за город, не хотел прекращения общения. Всё, чего я хотел, — чтобы ты была в безопасности. Я был груб, но просто хотел защитить, чтобы на очередном задании ты не погибла. Не стоило вообще учить тебя магии.       — Правда… скучали? По мне? — сказано им было столь много, причём более важного, но разум зацепился именно за первую фразу.       Уна всё ещё не до конца понимала, чего хочет Годжо, зачем он приехал и льёт ей в уши сладкую воду из своих речей. Наверное, она и не хотела углубляться в размышления и приходить к выводу, что прямо сейчас она — глупая овца, которую он заманивает в свой загон. Он всё ещё касался её ладоней, давал вдыхать аромат своего парфюма и смотреть в глаза. Колдун знал толк в колдовстве, знал, что нужно делать — и делал.       — А ты что, не веришь?       — Просто не понимаю, почему вы вдруг сменили тон.       — Разве я не был всегда к тебе добр, малыш?       Был или не был — ответ больше не интересовал Уну, стоило ему лишь снова назвать её именно так. И именно сейчас это прозвище сквозило иными оттенками, чем было ранее, именно сейчас в этом слове было больше, чем констатация факта.       Уна Эгель глупая, ведь даже зная, насколько очевидны далеко не благие намерения Годжо, цепляется за его руку сильнее. Потому что хотела этого и так долго ждала. Это не воплощение мечты — это её иллюзия. Она глупая, потому что ей не важно, почему Сатору вдруг изменил своё отношение к ней, почему всё же решил использовать её. Всё не важно.       Она тоже эгоистка. Уна Эгель не раскроет свой маленький секрет. Она тоже использует своего сэмпая.       — Какая у тебя мечта, Уна? — очередная резкая смена темы после длительного молчания.       Сатору всё ближе. Манит всё сильнее, затягивает в свою трясину и держит её что есть мочи. Миссия выполнена. Это было просто. Гадко на душе; изумрудные глаза Уны — кристально чистые, до краёв полны любовью, — вонзают в сердце тысячи острых клинков, пробивая его насквозь. Тошно от себя, от своих намерений; впервые Сатору сомневается, — но отступиться не может. Ему необходимо узнать, что он теряет.       — Моя мечта? Оказаться выше облаков.       — Я исполню твою мечту, малыш.       — Вы будете жалеть, сэмпай.       — Ты тоже.

****

      Так неправильно. Так нельзя. У происходящего нет будущего, нет ничего, кроме момента, наполненного приятными ошибками. Так не должно быть, и так не может продолжаться вечно. Уна слишком хорошо понимает, как глупо себя ведёт, позволяя Годжо осуществлять его желания столько и когда он хочет. Понимает, насколько наивной и доступной выглядит, так быстро и безрассудно нырнув в его объятия. Всё понимает. Но сделать шаг назад и отказаться от желанного не хочет.       Какая разница, что между ними и как это выглядит со стороны, когда пусть и в моменте, но она счастлива так, как ни разу прежде. Пусть она будет куклой в его руках, — такой податливой и послушной, — это не имеет значения, пока в сердце пылает огонь, а всё тело дрожит от прикосновений грубоватых ладоней, временами сжимающих кожу до болезненных покалываний, и мягкими губами, страстно целующих самые чувствительные места — влажно, напористо, властно.       Все ощущение, полученные от каждого возлежания под ним, ведь стоят того? Да, в этом нет великих чувств, о которых она так мечтала, Сатору не любит её — лишь тело, — но это ведь не важно? Уна помнит о своём секрете, что до сих пор не раскрыла, и убеждает себя, что кукла для удовольствия — не только она одна.       Он расслабляется с ней, делает всё, что хочет, а она — наслаждается, ведь в любой момент ветреный сэмпай может не прийти к ней вновь, оставив догнивать на ферме с осознанием, что она не только ужасная мать, но и отработанный материал. Рано или поздно и она окажется на свалке бывших подстилок Годжо Сатору.       — О чём ты думаешь, Уна? — мягкие черты лица приобрели излишне задумчивый вид в совершенно неподходящий момент. Это не укрылось от взора того, кого кличут Шестиглазым, а Бог или Дьявол — лишь дополнение от тех, кто боится и дрожит от ужаса при виде его.       — О своём секрете, — сглатывает скопившуюся во рту слюну, бегло оглядывается по сторонам — нет никакого желания быть замеченной родителями — и затягивает за собой Годжо на сеновал, не забывая закрыть на засов дверь. Не самое удобное место, но нравится им обоим. Так по-деревенски.       — Что за секрет? Расскажи мне, — одним движением руки разворачивает хрупкое тело Эгель к себе, тут же вжимая в деревянную дверь, касаясь пальцами слегка загорелой кожи щеки. Ловит её тяжелое дыхание и склоняется, давая ей уцепиться за свою рубашку, что так звучно хрустит от хватки.       — Ты будешь во мне разочарован, сэмпай, — а ещё он тут же уйдёт, стоит только узнать всю её историю, наполненную глупостями подростковой жизни.       — Глупости. Единственный, кто может разочаровать — это я. К тому же я знаю о тебе достаточно, Уна. — Она качала головой, убеждённая в обратном, пока его руки соскользнули на шею, прошлись вдоль выпирающей артерии и остановились на плечах, неспешно стягивая ткань тонкого летнего платья вниз. — Я могу узнать о тебе всё, что захочу, за пару минут, всё, вплоть до того, что ты ела в детском саду. Я мог узнать всё ещё три года назад, но мне так нравится собирать информацию о тебе по крупицам, именно от тебя.       Уна нервно сглатывает, сильнее сжимая между пальцами ткань бессовестно дорогой рубашки. Сатору не может знать этот её секрет, иначе бы его точно здесь не было. Но он может всё узнать, если захочет.       — Отчего же ты так дрожишь, малыш? — замирает в паре сантиметров от её лица, вглядываясь в напуганные глаза; стягивает платье с плеч, наслаждаясь её волнением, когда ткань опускается ниже груди, обнажая её. — Уж не от того ли, что бельё не надела, м? — взгляд опускается вниз; голубые радужки искрятся от новой волны желания, тягучей дымкой, укутавшей с головы до пят. Вид обнажённой груди девушки будоражит. — Ну же, расслабься, иначе ничего не получится.       Уна мгновенно натягивается, как струна, тянет его на себя, накрывая губы поцелуем, прижимаясь к его груди. Понимает, что имел он в виду иное, но разум захватили мысли о том, что если она будет вести себя не так, как хочется ему, он просто уйдёт. Это ужасает. Как и собственная бесхребетность. Как чувство нужды в его поцелуях и прикосновениях. Слишком быстро привыкла. Что случится с ней, лишись она удовольствия хоть на какие-то жалкие минуты быть его, даже думать не хочется.       — Ненасытная Уна Эгель, не будь такой жадной, — безжалостно разрывает поцелуй, убирает её руки, заводя их ей за спину, но от себя не отпускает — держит крепко, глазами голодного волка терзая её душу. — Расслабься, я ведь тебя не съем.       — Не съешь, но то, что ты со мной делаешь, сэмпай, страшнее участи стать ужином.       — А ты не бойся, малыш, я не зайду так далеко.       — А что, если уже зашёл?       Смотрит на неё, не моргая, думает; в его голове точно идёт активный мыслительный процесс, — но мысли свои он не озвучивает, лишь мягко касается её щеки поцелуем, свободной рукой задирая подол её платья, под которым, к слову, тоже ничего нет. Он знает, что не встретит преграды, ведь отсутствие на ней белья — его желание, послушно выполненное ею в связи с его нежеланием тратить лишнее время на избавление от него.       — Тебе нравится ходить без белья? — губы опускаются к шее с крошечными влажными поцелуями, прикусывает кожу, срывая с алых губ сдавленный стон. Длинные пальцы достигают своей цели, умело раздвигая липкие от возбуждения складки; надавливает подушечкой пальца на клитор, слегка потирая, и с очередным стоном проталкивает два пальца внутрь.       — Нет, но… это для тебя.       — Да? Я рад это слышать, Уна, — отрывается от шеи, возвращаясь к её губам; прикусывает нижнюю губу, тянет на себя и наконец-то целует так, как хочет, полностью контролируя процесс. Держит глаза открытыми, с интересом наблюдая за девушкой, охотно отвечающей на его поцелуй.       Уна Эгель красива. Бездарная шаманка, но уникальный человек. Он портит её сейчас, оскверняет светлый образ ангела, сидящего на облаках с лучезарной улыбкой, интенсивно проталкивая пальцы всё глубже, вынуждая стонать прямо в его губы.       Уну Эгель нужно отпустить, дать ей снова жить без него в роли грубого любовника, поставить точку в их порочной истории, пока ещё не поздно. Сатору должен поступить правильно. Но не поступает. Вместо слов любви, которых она заслуживает, сдавливает её подбородок, срывая с губ писк, и вытаскивает пальцы, облизывая их у неё на глазах.       — Все норвежские девушки такие сладкие, как ты, Уна? — в ответ не слышит ничего. — Я уезжаю на несколько недель в Норвегию, побываю на твоей родине. Может и узнаю, уникальна ли ты… и твой вкус, — шепчет в губы, ухмыляясь, видя, как тускнеют её глаза. Расстроилась. — Попроси меня быть верным тебе — и я буду, Уна. Ну же, ты ведь не хочешь потерять меня.       Рот открывается, — она правда собирается просить, — но губы ничего не произносят, лишь всхлип достаётся ему вместо ответа. Уна на грани рыданий от его… унижений?       — Только не расстраивайся, я ведь шучу, — ослабляет хватку, мягко улыбается, целуя её щеку и опускает взгляд вниз, на обнажённую грудь. Накрывает ладонями, прокручивая соски между пальцами, сгибается едва не пополам, накрывая его губами. — Ну же, обними меня, Уна.       Уна поддаётся его манипуляциям, обхватывая руками широкие плечи, закрывает глаза, пытаясь отдаться приятным ощущениям, игнорируя всё остальное. Его ласки приятнее слов. Пальцы путаются в светлых волосах, охотно прижимая его голову к своей груди. Пусть лучше молчит. Так лучше.       — Как быстро бежит время, — говорит он, отстраняясь. Выпрямляется, держит её руки в своих, целует костяшки и опускает на свой пах, давая ощутить возбуждение. — Мне скоро уезжать, а мы ещё ничего не сделали. Поторопимся?       — Хорошо, — и сама понимает, что нужно торопиться, пока никто не заметил её отсутствия в огороде и не отправился искать. Но торопиться не хочется, вдруг это правда последний раз. — Хорошо, — повторяет, расстëгивая ремень, а следом и пуговицу с ширинкой. Сатору давит на плечи, опуская её на колени, достаёт возбуждённый член, проводя кончиком по алым губам.       — Ненавидишь меня?       Уна смотрит на него из-под лба, целуя головку. Но стоило только прикоснуться губами к гладкой напряжённой головке, как протяжный выдох сладострастия слетел с его губ, руки легли на затылок девушки, прижимая к своему паху, проталкивая член в рот. Так резко и грубо, не давая ни секунды на подготовку. Головка члена буквально ворвалась между губ, утыкаясь в заднюю стенку горла, вызывая волну болезненных ощущений.       — Скажи, что ненавидишь меня, Уна.       Глядя на капли слëз, скопившиеся в уголках глаз, Сатору, сцепив зубы, двинул бёдрами, причиняя ещё больше дискомфорта и унижения, грубо терзая её горло. Потому что так нужно. Уна не должна забывать, насколько он ужасен.       В обволакивающем туманом разуме, словно всё глубже впадая в сон, Уна догадывалась о причинах его грубости. В какой-то степени эти мысли оправдывали его в её глазах, не давали возненавидеть даже после такого. Её глупость запредельная, ведь даже что-то настолько нездоровое являлось лучше её реальности.       — Нет, — отстраняясь, Уна откашливается, стирает слюну с уголков губ, проглатывает обиду, обхватывая руками мокрый от своей слюны член. — Не могу ненавидеть.       Проводит языком вокруг головки члена и, задержавшись на уздечке, лизнула её, плотно сжимая губами основание. Он прерывисто застонал, сжимая охапку светлых волос в ладони, глядя на то, как член скрывается меж её губ.       — Уна, тебе правда нравится?       Ей, к своему стыду, правда нравилось стоять на коленях перед сэмпаем и сосать ему с обнажённой грудью и мокрой от желания промежностью. Нравилась его грубость и надменный взгляд. Нравилось быть с ним и иметь эту возможность давиться его членом.       Многие девочки были влюблены в своего учителя, но далеко не каждая могла шагнуть в неизведанное, но желанное так же, как сейчас, она. Ей повезло быть интересной такому человеку, как сильнейший шаман современности. Он исполнил её желания, так как же она может ненавидеть его?       Член приятно ощущался во рту, вкус не вызывал отвращения, — Уна наслаждалась каждой секундой. Она чувствовала себя главной, особенной, доставляя ему удовольствие, слушая его хриплые стоны и похвалу, чувствуя ласковые поглаживания по волосам. Он больше не терзал её горло, — всем руководила именно она.       Так увлеклась, что едва не упустила момент его окончания. Горячие сгустки тягучей жидкости, вырывавшиеся из дергающегося члена, заполнили рот. Уна жадно глотала его удовольствие, помогая руками спустить всё до последней капли под его довольное рычание.       — Это я тебя так испортил? — резко тянет на себя, подхватывая на руки, жадно целуя губы, чувствуя свой собственный вкус. — Или ты всегда была такой?       — Ты виноват, сэмпай.       Довольно хмыкает, уходя вглубь сенника, опрокидывая девушку на один из тюков, что станет обедом или ужином для животины на ферме когда-то, а прямо сейчас сгодится за ложе, на котором он разложит её как душе угодно. Уже не в первый раз. И стоит признать, секс на сене — ничем не хуже, чем на шикарной постели. Колет и царапает кожу временами, но это лишь усилитель возбуждения, а не раздражитель. Сатору нравится.       Он не стал её раздевать, лишь задрал повыше платье, открывая для себя вид на истекающее лоно, широко раздвинув её ноги. Пальцы, словно по клавишам пианино, порхали по вздымающейся груди, спускаясь к рёбрам и ниже к животу, щекоча нежную кожу, пока, наконец, не добрались до клитора.       Погладив ладонью промежность, Годжо склонился к животу, дорожкой из поцелуев, неспешно опускаясь ниже, не переставая стимулировать клитор. Целовал нежно, иногда чуть прикусывая кожу, потому что любил тело Уны и её тихие, наполненные смущением и желанием стоны, что звучали в ответ на его ласки. Только для него.       — Скажи, что хочешь меня, — требует от неё, накрывая губами пульсирующий в ожидании клитор. Засасывает в рот и отпускает, проводя языком вдоль по влагалищу, собирая на язык липкие соки. — Скажи, что я тебе нужен, Уна.       Обхватывает бёдра, тянет на себя по тюку с сеном, царапая чувственную кожу юного тела, дрожащего от предвкушения его проникновения. Тонкие пальцы молниеносно хватаются за края рубашки, расстëгивая пуговицы. Справляется быстро. Решая не мучить её, Сатору избавляется от рубашки сам, нависая скалой над хрупким телом, прильнув губами к её жарким устам.       Уна ëрзает под ним, обвивая ногами бёдра, толкая ещё ближе к себе, пока возбуждённая плоть не утыкается в промежность. Тело мгновенно реагирует на контакт, покрываясь мурашками; низ живота тянет.       — Скажи, — на выдохе произносит ей в губы. Как ни странно, услышать о её нужде — очень важно.       — Нужен, сэмпай, очень нужен.       Довольный ответом, оставляет быстрый поцелуй на губах и направляет член ко входу, плавным движением наполняя. Уна закатывает глаза, прикусывая губу, — ощущение наполненности возносит к тем облакам, выше которых оказаться мечтает. Это то, ради чего терпела все его фразы, режущие ножом сердце на ошмётки.       Долго плавными движениями не балует её, снова показывая, какой он, развеивая иллюзии о романтике глубокими грубыми толчками. Сдавливает бёдра до боли — синяки обеспечены, — не собирается быть нежным, пусть и нужда в нежности к ней давит на мозги до белых пятен перед глазами. Не будет выдерживать грань — заработает слабость в лице норвежской девы, рождённой в устье реки Нидельвы на берегу Тронхеймского фьорда.       — Чëрт, — хочется посмеяться со своей наивности, разразиться громким хохотом. Всё ещё думает, будто Уна Эгель ничего не значит; что всё ещё её нет в его сердце. Но она там — слишком глубоко, чтобы выдрать и ничего не почувствовать. Будь иначе — она оказалась бы на свалке уже после первого раза сеанса его нездоровой любви.       — Норвежская ведьма! — срывает злость на самого себя на юном теле, заполняя до самого конца, заставляя кричать от боли и восторга.       Уна слышала, словно со стороны, как протяжно и прерывисто стонала и кричала от каждого резкого движения между ног, от трения и растяжения стенок, всё ещё непривыкших к размерам сэмпая. Казалось, что её вопли можно услышать не только на ферме, но и в родном Тронхейме. Сгорела бы со стыда, если бы не наслаждалась процессом.       — Потише, Уна, мы ведь не хотим, чтобы твой отец нас услышал и пришёл сюда с дробовиком, — шипит сквозь зубы, резко стягивая её с сена. Разворачивается к себе спиной, давит между лопаток, заставляя лечь грудью на сено, и снова входит, удерживая её руки в замке за спиной. — Или ты хочешь, чтобы он пришёл и увидел, как токийский колдун трахает его дочь на куче сена, так заботливо выращенного им?       Вместо ответа — скулёж и звон его шлепков по ягодицам. Кожа горит, всё тело пылает, покрывается истомой, ноги дрожат, едва удерживая её тело. Возбуждённые соски болезненно тëрлись о сено, с губ продолжали срываться стоны наслаждения, пока её спину обдавало жаркое дыхание Сатору. Двинуться нет возможности, всё, что она может — стонать и тлеть, как уголёк в потухающем костре.       Внезапно в голову врезается осознание: она плохая мать. Отвратительный пример родителя для своего сына. Его мать — кукла для удовольствия в руках сильнейшего, так развратно стонущая на его члене. Она снова совершает ошибку, как было несколько лет назад, когда повелась на сладкие речи того, кто обратил на неё внимание, а затем, удовлетворив свои желания, бросил. Как результат глупости — статус мамы в шестнадцать.       — Я ужасная. Я отвратительная. Я плохая мама, — срывается с губ вместе со всхлипом.       — О чём ты, малыш?       — Ни о чём, — мотает головой в ответ, — не останавливайся.       А он и не собирался. Продолжает начатое, остервенело пронзая тело девушки.       Всего лишь несколько раз дëрнувшись в такт его толчков, тело Уны сковали приятные волны истомы. Такого продолжительного и умопомрачительного оргазма она не испытывала ещё ни с кем. Да и не было возможности. Сатору — второй мужчина в её жизни. Она чувствовала, как приятно пульсирует каждая клеточка, начиная от влагалища и заканчивая клитором. Тело дëргалось в экстазе на члене Годжо, из которого выстреливала горячая сперма, заполняя её изнутри.       Страх нежелательных последствий от столь импульсивного действия не мог остановить тех приятных ощущений, что растекались лавиной с головы до пят. Казалось, будто она рухнула с небес блаженства на землю, обессиленная и измученная.       Рот открывался, как у рыбы без воды в доступе, глаза не хотели закрываться. Источник удовольствия всё ещё пульсировал где-то глубоко внутри. Опустошённое и расслабленное тело наконец-то рухнуло с пушистых облаков, ещё несколько секунд содрогаясь от остатков откатывающихся приятных волн вниз живота.       Сатору покидает её, взмокший от усердия, приземляется на один из тюков позади, не забыв поправить задранное платье. Член пульсирует, — он не торопится возвращать его в тесный плен брюк, продолжая наблюдать за Уной, оседающей на пол.       Она медленно оборачивается к нему, и его сердце пропускает удар от вида блестящих от слëз глаз. Не может выносить этот взор — отворачивается, всё же застëгивая штаны.       Они оба знали, что будут жалеть. Но почему-то Сатору уверен, что от этих игр пострадает больше именно он. Уже черви жрут его броню, прогрызая мелкие отверстия, что от малейшего удара превратятся в одну трещину, что и станет его концом.       — Мне пора, — смахивает влажную от пота чёлку со лба, хватает рубашку и, бросив на неё короткий взгляд, исчезает, оставляя на сеновале одну, наедине со своими тараканами.       Он не знает, какой будет их следующая встреча. Но точно знает, что она точно будет.

****

      Проходит месяц, прежде чем Сатору вновь объявился на ферме семьи Эгель. Пришёл уже ближе к вечеру, с наступлением грозы, когда небо посерело и затянуло тучами, что вот-вот прольют дождь. Что-то с ним было не так, что-то изменилось. Черты его лица стали иными, то, что таилось в голубых глазах, приобрело необычный оттенок, несвойственный ему прежде.       — Пойдёшь со мной, Уна? — не говорил, куда и зачем, не приказывал, просто интересовался, просил, протягивая к ней руку.       Уна не могла отказать, охотно хватая его за руку, позволяя забрать себя с фермы, что уже не приносила той радости, как раньше, а лишь душила её, уничтожала с каждой минутой, делая пребывание здесь всё невыносимей. Уна мечтала о том дне, когда Сатору вновь придёт и заберёт её. Но наравне с этим желанием также не хотела его возвращения. Потому что совесть мучила за враньё.       — Я скучал, — шептал ей над ухом, крепко обнимая. И, как ни странно, в этот раз Уна верила в искренность его слов. Нежность, что теплилась на кончиках его пальцев, была ярким тому подтверждаем. — Ты так и не попросила, Уна Эгель, но я был, я правда был… — верным, — мысленно заканчивает фразу, опрокидывая её на мягкие подушки своей роскошной постели. — Я много думал этот месяц.       — О чём?       — О будущем, что невозможно для меня. На нём висят замки, но, знаешь что, я хочу их сорвать и дать себе шанс.       Ночь в Роппонги, в апартаментах Годжо Сатору можно назвать особенной — другой! Всё было иначе. Он был другим. Словно властного шамана с комплексом бога подменили на нормального адекватного мужчину, не стремящегося унизить её и сделать больно колким словом.       Уна сделала свои выводы, правильные или нет, но выводы. В черепной коробке билась мысль: эта ночь последняя, он оставит её вскоре навсегда. И раз уж конец близок, Уна решилась достать скелет из своего шкафа, тем самым сбросив тяжкий груз с души.       — Что делаешь? — спрашивал он, наблюдая, как она встаёт с постели и одевается.       — Я думаю, мне пора домой.       — Посреди ночи? Оставайся, я ведь не гоню, — приподнимается в постели, хмурит брови. Не понимает её совсем.       — Прогонишь, либо просто оставишь и больше не придёшь. Я не живу иллюзией, хоть и пытаюсь надвинуть её завесу на свой быт. Понимаешь, я… не хочу быть только куклой.       — Кто сказал, что ты она?       — Все твои действия и отношение ко мне? — хмурится, натягивая кофту. — Я не жалею, но не могу так больше, пусть и хочу…       — Уна…       — К тому же мой секрет, он… я должна рассказать, ведь это важно. Молчание убивает меня, заставляет чувствовать себя дрянью, а я…       — Уна, — прерывает её, вздыхает и встаёт с кровати. — Я знаю.       — Что знаешь?       — Твой секрет. Я знаю о твоём ребёнке.       — Что?       — Не буду врать, я удивлён, но… Это ничего не меняет. Это именно то, о чём я думал последний месяц. Знаешь, каким ничтожеством я чувствовал себя, узнав, что творил с девушкой, которая нуждалась не в грубости, а в поддержке, понимании и заботе? Мне стало стыдно, а это чувство для меня диковинка.       — Тогда… почему ты вернулся, если знал всё? Хотел, чтобы мне было ещё больнее?       — Что? Ты вообще меня слушала? — возмущается он.       — Это сложно, на тебе одежды совсем нет.       — Ну, это потому, что я не планировал этот разговор сейчас, ещё не успев остыть после секса, — бурчит, но штаны натягивает. Теперь-то его слова будут иметь вес и дойдут до неё? — Уна, оставайся, вот что я хочу сказать.       — Разве в этом есть смысл? Зачем тебе я, так ещё и с прицепом? Зачем тебе всё это?       — Не всегда нужна причина, Уна.       — А мне она нужна. Прости.       Уна Эгель не осталась, посреди ночи на такси добиралась на ферму родителей, лишь под утро переступив порог дома. Уставшая, расстроенная, разбитая, устроилась рядом со своим сыном, крепко обняла и уснула. Быть мамой — это думать в первую очередь о ребёнке, а не о себе. Теперь она так и делает. Лучше поздно, чем никогда.

****

      Сидя в тени под кроной высокого дерева на холме, Уна с восторгом наблюдала за проплывающими в небе облаками. Она так и не сумела коснуться их, оказаться на одном уровне с ними. Мечта не осуществилась, но тот путь, проделанный к ней, не был напрасным. Уроки усвоены. Сказке конец.       А может…       — Ты никудышный шаман, Уна Эгель! — слышится веселый голос за спиной. Подскакивает от неожиданности и оборачивается, сталкиваясь с глазами цвета неба.       — Что ты здесь делаешь?       — Пришёл за тобой, — пожимает плечами. — Я дал тебе время подумать и остыть, но кто сказал, что это конец?       — Ты не понимаешь? Я не могу позволить себе быть безрассудной…       — Так не будь, Уна. Я знаю, что не лучший вариант для тебя, но я хочу постараться это изменить. Я хочу научиться любить тебя. Как ты того заслуживаешь. Уна, — обхватывает лицо Эгель ладонями, склоняется, а у неё уже глаза на мокром месте, — научи меня.       — Да я ведь и сама не умею!       — Тогда давай учиться вместе. Давай двигаться в одном направлении, возможно, это откроет запертые нынче двери. Давай дадим себе шанс на будущее, оставим позади то, что было.       Очередная ошибка или самое верное решение — Уна не знала и знать не хотела, когда согласно кивала, крепко его обнимая. В этот раз вверяла ему всё, что имела, надеясь получить взамен что-то большее, чем удовольствие.       — Ты обещал исполнить мою мечту.       — А ты познакомишь меня со своим сыном?       — Если ты этого хочешь.       — Я буду хорошим папочкой, — смеётся, поднимая её на руки, глядя в зелёный водоворот её сияющий глаз. — И для тебя тоже, малыш. Я позабочусь о тебе, как и говорил. А теперь… посидим на облаках?