Весенние цикады

Мичидзо прислушивается к голосам из гостиной, выжидая момента, когда они стихнут, погаснет свет, и все родственники, обрадованные приездом старшего сына, разойдутся, и он сможет остаться с братом наедине. Он слышит, как женский голос приглушённо воркует: «Мы так счастливы, Сюндзен, что ты наконец приехал. Скажи, что останешься насовсем, без тебя этот дом кажется таким пустым». В груди неприятно покалывает. Словно его самого в этом доме не существует. И, в общем-то, так и есть — Тачихара всё время проводит в одиночестве, отгораживаясь от родных, которые и не пытаются сблизиться, разрушить эту стену, все их разговоры — лишь бесконечное сравнение с братом, теперь работающим в Токио, далеко от семьи. Мичидзо ежедневно запирается в комнате, вставляя наушники, и готовится к вступительным экзаменам, расчерчивает бумагу, раз за разом выстраивая идеальный образ, который мог бы стать его настоящим домом, — небольшой коттедж где-нибудь в отдалении, окружённый поющими цикадами и цветущими гиацинтами, в котором он чувствовал бы себя спокойно. Возможно, он сумеет спроектировать такой в будущем, отучившись на архитектора. Маленький дом на краю мира, где можно было бы спрятаться ото всех. Вместе с Тацуо. Но он не знает, как скоро это сможет сбыться. Сейчас он мечтает просто сбежать наконец, тоже уехав в Токио, поступить в хороший университет, на обучение в котором он не имел бы средств, если бы брат столько не работал ради его будущего и лишь поэтому навещал так редко. Он вновь слышит приглушённые голоса из гостиной: «Сюндзен, дорогой, тебе не стоит так загонять себя ради какого-то…» И спокойное, но твёрдое в ответ: «Хватит. Я иду спать». Тачихара прикрывает глаза. Сюндзен — имя, что дали брату родители, до сих пор не знающие, что их любимый старший сын всегда мечтал сменить его на другое, странно казавшееся более родным, которым Мичидзо с детства звал его наедине. И бесконечно шептал это имя по ночам, давясь слезами, в тот год, когда его не было рядом, — год, ставший расколом для всей семьи. Голоса наконец стихают, и он с затаённым дыханием слушает, как все расходятся по комнатам, как скрипят половицы и негромко открывается соседняя дверь. Он поднимается с края постели, чтобы выскользнуть в коридор и осторожно зайти в неё, не стучась. — Мичи, — брат улыбается, оборачиваясь. Произносит шёпотом: — Так ты не спишь? Я думал, ты спустишься. Всё в порядке? Тачихара долго смотрит в его лицо, чувствуя радость и горечь. Говорит так же тихо, медленно, прикрывая за собой дверь: — Не хотел им мешать. Ты же знаешь, что… — он вздыхает. — Ну, в общем, всё как обычно. Брат с грустью улыбается и садится на постели, протягивая руки. — Знаю. Иди сюда. В груди теплеет — после долгого ожидания этот момент заставляет тоже наконец улыбнуться, ненадолго забыв о переживаниях. Садясь рядом, Тачихара сразу оказывается в объятиях, и его тянут за собой на подушку, обнимая и прижимая к груди. Гладят по тёмным волосам, ласково шепча над ухом: — Всё хорошо. Скоро ты переедешь ко мне, ведь так? Мичидзо прижимается, чуть задирая голову, дыша в открытую шею: — Тацуо… Тот вздыхает, мягко поглаживая по спине. — Ну что такое? Ты всё ещё переживаешь? Тачихара вцепляется пальцами в его свитер, нервно шепча: — Прости, я… я снова видел тот сон… где ты умираешь. Это так ужасно. Его целуют в макушку, как ребёнка, пытаясь успокоить. — Ну же, Мичи, это просто сон. Но он преследует очень давно, ещё с тех пор, как ему было пять. Повторяющийся кошмар, в котором брат уходит на войну и не возвращается. Неудивительно — это было его главным страхом, страхом всей его семьи, и он понятия не имеет, что бы делал, если бы это произошло. Но всё обошлось. Брат вернулся спустя год, живым и здоровым, война закончилась, и его жизни ничего больше не угрожало. Но сон всё-таки не отпускал, рисуя страшные картины иной реальности, где всё сложилось иначе, где он остался совсем один, и, пока он не просыпался, это казалось таким настоящим — слёзы отчаяния обжигали, и он не мог дышать. Последние годы, просыпаясь, он первым делом нервно хватался за телефон, набирая единственный важный номер, чтобы услышать: «Мичи, всё хорошо». Лишь его голосу он мог верить, сжимая в пальцах одеяло, бессильно шепча: «Прости, я…» И не мог подобрать нужных слов. Он хотел видеть его каждый день, каждую секунду, никогда не отпускать, потому что тот год без него в детстве оставил пропасть в его душе, яму, из которой он всё ещё не мог выбраться. Ему слишком тяжело находиться здесь, оставаться в родительском доме, где он стал тенью, где никто его не ценит так, как старшего сына, о котором все разговоры, на которого все надежды. И вполне заслуженно. Мичидзо понимает — Тацуо лучший, и даже не может винить родителей за их безмерную любовь к нему одному, потому что брат, прошедший через столькое, заслуживает этой любви. А он сам — едва ли. Он слишком растерян, скрытен, он должен быть лучше, сильнее, стать наконец кем-то, доказать самому себе, что тоже заслуживает любви. И ему всё ещё волнительно чувствовать прикосновения — такие искренние, тёплые. Слышать шёпот, утешающий: — Мичи, правда… Я рядом, всё хорошо, — его целуют в висок, в очередной раз напоминая: — Я люблю тебя, ты же знаешь? Тачихара дрожит, прижимаясь к нему сильнее, шаря рукой по его груди, вслушиваясь в сердцебиение, желая слышать его всегда, ни на миг не отпуская его руки, так боясь потерять навечно. Что бы без него стало с его жизнью? Он видит в кошмарах пустую комнату, слёзы и крики родных, передающих друг другу какой-то конверт, из которого выскальзывает на пол военный жетон, блеснув в свете мутной лампы, и вся его обратная сторона исчерчена бесконечно повторяющимся иероглифом: «Справедливость». Мичидзо страшно. Он видит во снах непрекращающуюся грозу, грязные улицы, по которым он сбегает от самого себя, сжимая в ладони этот прямоугольный кусок металла, пока в мозгу непрерывно бьётся болезненная уверенность, что брата больше нет, что это последнее, что от него осталось, — каждый раз, когда он, слишком уставший, закрывает глаза и проваливается в тяжёлый омут. Каждый раз ему страшно, что он больше не проснётся, не окажется в этом мире, где всё хорошо, а останется там, в темноте — один. — Мичи? Он вздрагивает, шмыгая носом. Тацуо гладит его по голове, мягко спрашивая: — Ты закрыл дверь? Мичидзо кивает, приподнимая голову с его груди, и чувствует, как бережно брат касается кончиками пальцев его горящей влажной щеки. В его добрых глазах тень тревоги, с которой он шепчет: — Пожалуйста, Мичи, не переживай. Я с тобой, хорошо? Я здесь. Тачихара подрагивает, отчаянно желая, чтобы это всегда оставалось правдой. Может, когда он переедет к нему в Токио, эти сны наконец отступят? Он будет рядом, сможет засыпать, прижимаясь к его груди, слыша его дыхание, греясь его теплом. Может, тогда наконец эта боль отпустит, этот страх развеется, и пропасти в сердце больше не будет — лишь его близость, которой так отчаянно не хватает. Тацуо мягко ерошит ему волосы, притягивая к себе, и Мичидзо, расслабившись, прикрывает глаза, растворяясь в моменте, где его кожи невесомо касаются с такой нежностью, на которую не способен никто другой. Ему не нужен никто другой. Он хочет, чтобы весь остальной мир замер, растворившись в этом мгновении, чтобы страх потерять его наконец померк, чтобы прошлого, где его не было рядом, больше не существовало, как и тех вариаций жизни, что он видит в кошмарах чересчур часто. Чтобы было лишь будущее, где они будут вместе, вдали от всех. Будущее, что так скоро может стать настоящим. Хочет слышать стук его сердца, приятно взволнованного этой близостью, — это весеннее, доброе сердце, стрекочущее цикадой в его ладонях. Где-то на окраине вечности, где никто им не помешает быть друг для друга всем.