911

"Где твоё сердце?

Ты сделала всё, чтоб его растоптать Дай мне согреться Моя температура ниже плюс двадцать пять"

температура — три дня дождя и polnalyubvi

      — Олег! Да послушай меня хоть один раз! Ты не можешь поехать прямо сейчас домой и начать рыться под деревом, ты это понимаешь или нет?! Ты хоть представляешь, как будешь выглядеть?! Понимаешь, насколько это опасно?! — Дима по пятам ходит за Олегом по всему дому, руками размахивает активно и докричаться пытается до парня, который решил прямо сейчас, прямо после решения довольно сложной загадки поехать в родной дом и попробовать найти то, на что указывал шифр. Его не волновали чужие доводы, не волновал большой шанс того, что место, загаданное в шифре, может оказаться ложным, либо же и вовсе являться ловушкой. Олега не волновало ничего, кроме возможности поскорее уехать и попробовать найти то, что может им помочь. Желание найти выход было настолько сильным, что парень уверенно отвергал все здравые мысли, цеплял на нос розовые очки и закрывал глаза на все возможные плохие исходы своей безумной идеи. Диму это ужасно раздражало.       — Почему не могу, Дима?! Тебе нравится сидеть здесь, в ебаном лесу, и ждать неизбежного?! Нравится?! А мне вот не очень! Ты думаешь, что Саша будет чего-то ждать?! Я поеду сейчас, мне посрать, что ты там думаешь по этому поводу! — Олег ищет по дому ключи от машины уже около получаса, не зная, что те спрятаны в кармане джинс Матвеева, который ходит вслед за парнем и никак не может уговорить его остаться, все пытается достучаться до него, но не выходит совершенно, сколько бы он не пытался и какие бы методы уговоров не выбирал. Олег, как баран, упёрся в свое решение и не хочет даже послушать Диму, который ещё минут пять назад потерял все свое спокойствие и самоконтроль, взрываясь и переходя на крик. Влад же тактично в чужой спор не лезет, наблюдает со стороны, стараясь не отсвечивать, чтобы тоже не получить от одного из парней, ну или от двоих, тут уж как повезет. Ему, как и Матвееву, совершенно эта идея не нравится, но лезть во все это он не хочет, надеется на последние кусочки здравого смысла в Олеге и молится на то, что его, зачастую работающий в детском режиме, мозг решит послушаться Диму. Однако, мозг продолжает работать в детском режиме, не оставляя и шанса на то, что его можно будет переубедить.       — С чего ты решил, что мне нравится тут сидеть?! Мне точно так же, как и тебе, не нравится, но я, блять, умею думать головой! Ты не знаешь, дома ли он, не знаешь, где именно лежит это непонятное нечто, да мы нихуя не знаем, Олег! У нас всего одна подсказка и всего один шанс найти то, что нам может помочь! Мы не можем действовать наобум! Без плана! — Дима хватает парня за руку, разворачивает к себе лицом и смотрит так серьезно и зло в чужие глаза, что даже Влад, стоящий в стороне сейчас, являющийся немым наблюдателем открывшейся картины, теряет опору под ногами, впервые видя Диму таким. Таким упёртым, таким злым, таким серьёзным. Кажется, такой Дима может разорвать чужую глотку и даже не заметить, даже не поморщиться. Кажется, такой Дима не посмотрит на симпатию, не посмотрит на все светлые чувства к Олегу, бушующие в груди, сделает все, что нужно, чтобы оставить его в доме, чтобы он передумал, отрекся от своего дурацкого решения самоубийцы и позволил им всем вместе придумать хотя бы что-то относительно напоминающее план. Да он его хоть к батарее привяжет, лишь бы остался!       — А может тебе просто хочется подольше жертвой побыть, а?! — Дима на это заявление глаза округляет удивлённо, смотрит на Олега так, будто он под дых его ударил, будто раскалённое железо приложил к коже оголенной, будто электрическим током ударил, перед этим бросив в бассейн или ванну, наполненную водой. Шепс же зло глазами сверкает своими ледяными и не останавливается, его вперёд толкает бушующее внутри чувство необходимости доказать свою правоту, застилая глаза гневом и скрывая то, как больно ранят сейчас Матвеева его слова. Дима теряет опору под ногами, когда слышит это, думает, что это не могло прозвучать сейчас по-настоящему, думает, что ему кажется, что приход от наркотиков вернулся, пусть такого просто быть не может, слишком много времени прошло, да и прокапали его неплохо. Просто верить в это совершенно не хочется. Он готов придумать любую, даже самую глупую, отговорку, лишь бы это не оказалось реальностью.       — Что? — голос Димин на секунду срывается, звучит как-то совсем устало и надрывно, но Олега это не останавливает, он руку свою из чужой хватки вырывает так сильно, как только может, смотрит зверем и шаг назад делает, набирая в грудь побольше воздуха. Владу кажется, что сейчас произойдет что-то ужасное, но вмешаться нет сил, чужие слова и его пригвождают к полу, не давая и шанса сделать вперед шаг, к другу подойти и заставить замолчать, а в горле уже встает удушливый ком, мешающий хотя бы словами остановить неизбежное.       — Тебе нравится, когда все вокруг тебя носятся, все на блюдечке с золотой каёмочкой приносят, чуть ли не в задницу тебе дуют, потому что ты такой бедный и несчастный, потому что тебя ударили несколько раз, потому что ты сам опять чем-то закинулся с горя, потому что ты сам себя накрутил со своего прошлого! Тебе нравится, когда ты в центре внимания, когда все тебе помочь хотят, крутятся вокруг тебя, носятся как с писаной торбой, лишь бы тебе хорошо было, лишь бы наш Димочка не употреблял ничего и не плакал! Нравится быть жертвой, Дима, тебе нравится! Вот ты и не хочешь, чтобы я так быстро решал проблему, потому что потом прикинуться жертвой не выйдет, правда ведь?! — Дима глазами ошарашенно по чужому лицу водит, дышать перестает, чувствуя, как в горле ком удушливый стоит, а ноги подкашиваются. Он сам не знает, как ещё держится в вертикальном положении, потому что болит так сильно внутри, что каждую клеточку тела судорогой сводит, — Со всеми жертву играешь, со всеми! Лишь бы тебя пожалели, лишь бы обняли и все твои проблемы решили! Может и с Костей жертву сыграл? Молодец, отлично вышло!       Дима чувствует, как губы дрожат собственные от того, как больно бьют чужие слова. Рука сама собой поднимается вверх, готовится ударить Олега, потому что так про себя говорить он не позволит ему, потому что больно настолько сильно, что терпеть это невыносимо, а слушать дальше это просто нет сил, но не успевает. Олег бьёт первым, как только видит, что Матвеев собирается сделать. Горячая пощёчина оглушает, лицо болит, но внутри все сжимается и колет сильнее, чем снаружи. Пальцы сжимают в кармане ключи от машины, вытаскивают их и кидают на пол перед парнем, который их тут же забирает и уходит, громко хлопнув дверью. Диме просто нечего сказать, нечего ответить, по щеке скатывается слеза, а сердце ноет. Он вновь доверился и вновь наступил на грабли, которые больно ударили его по затылку, напомнив, что мир его ненавидит.       В гостиной слишком тихо, кажется, ни Влад, ни Дима не дышат, стоят будто бы в анабиозе, пытаясь понять, что произошло сейчас. Никто и вспомнить не может, с чего все началось, кто первым на крик перешел, но сейчас это становилось совершенно неважно. Дима стоял, будто статуя каменная, смотрел в сторону входной двери, чувствуя, как внутри рушится что-то хрупкое и звонкое, похожее на хрусталь. Собственное глупое доверие и открытость играют вновь с ним злую шутку, бьют под дых и ломают кости, кипятком обливают, а после кидают в ледяную воду. Хочется кричать, хочется что-то сломать или разбить, и Дима пинает маленький столик, с которого тут же на пол сыпется груда бумажек, над которыми они так долго сидели, ища выход из всего дерьма, в которое успели загнать себя, следом на пол падает и ноутбук, а Дима пинает диван, на кухню несётся, разбивая одну чашку за другой, кричит, плачет надрывно, чувствуя, как внутри все зверем воет надрывно, болит так сильно, что сдержать это в себе не выходит. Больно. Невыносимо больно.       — Ублюдок! Конченый ублюдок! — Дима кричит, голос срывает, бьёт кулаком по стене, совершенно не чувствуя, как кожа лопается на костяшках, как кровь алая струится по длинным пальцам, не видя, как та капает на пол и расползается уродливыми пятнами по плитке. Все это так неважно сейчас становится, так незначительно и незаметно. Внутри все горит, взрывается и рушится, это сейчас главное, а то, что снаружи — абсолютно неважно. Он рассказал Олегу все. Вытащил каждого скелета из шкафа, лишь бы Шепс перестал думать о нем как о наркомане, готовым лечь под каждого, кто предложит ему дозу. Он каждый портрет с чердака снял, перед лицом чужим поставил, каждый свой секрет как на духу выложил, потому что действительно доверился, потому что действительно любил. Но Олег позволил себе все перечеркнуть, позволил себе перевернуть его прошлое вверх ногами, позволил поставить фигурки на шахматной доске так, как ему будет удобно, а не так, как истинно верно. Дима задыхается от боли, пальцами скребет по груди, сминая футболку, сердце хочет израненное вытащить, но не может, то слишком глубоко под ребрами сидит. Еще чуть-чуть и он просто вырежет его из себя, столько боли его хрупкое, полуразбитое сердце хранить в себе уже просто не может.       Влад оказывается рядом совершенно неожиданно, крепко в руках своих стискивает тело, бьющееся в истерике, и успокоить пытается, пока Дима вырывается, бьёт со всей силы чужую грудь, не получая в ответ ни одного слова, ни одного вскрика или возмущения. Дима бьёт, бьёт, бьёт, но реакции не следует, а сил становится все меньше и меньше. На смену гневу, ярости и обиде приходит странная горечь и апатия, во рту вяжет неприятно от привкуса этого коктейля из чувств, в ушах звенит от какофонии мыслей, крутящихся в голове нескончаемым вихрем. Хочется стереть все воспоминания о последних днях, закрыть свое сердце вновь, потому что больно так сильно, как никогда, кажется, не было. Воспоминания о Косте в голове вновь вихрем проносятся, колют больно иглами в сердце, напоминая, что у них все тоже начиналось хорошо, правда, Дима никогда его не любил, поэтому так сильно больно не было. Сейчас он любил. Любил так безмерно, как никогда до этого не любил, но его доверие вновь предали, вновь толкнули на грабли, не жалея ни сил, ни того, кто на этих граблях всю жизнь танцует танго. Олег его не пожалел. Не пожалел, толкнув на острые грабли, не пожалел, поставив на пол, усыпанный осколками стекла, которые теперь намертво врезались в тонкую кожу и кололи все тело, разнося по клеточкам смертельный яд. Дима всегда боялся доверять, всегда боялся ошибиться в выборе, потому что каждая такая ошибка убивала его изнутри, травила ядом и заменяла кровь на концентрированный раствор серной кислоты. Дима чувствовал и сейчас, как она плещется в его венах и разъедает то, что осталось от его безмерной любви и доверия.       Влад усаживает его на стул, когда силы полностью покидают изнеможденное тело парня, смотрит так, что тошно становится. Тошно становится от жалости, что плещется в чужих глазах океанами, тошно становится от сочувствия, которое окутывает одеялом пуховым дрожащее тело. Просто тошно. Дима не знает, как реагировать на этот конфликт, ему хочется головой биться о стену, ломать и крушить все, до чего только руки доберутся, но он с места не двигается, смотрит на названного брата и чувствует, как огонек жизни где-то внутри гаснет, как росток доверия гниёт и вянет, оставляя после себя бесконечное сожаление и злость на самого себя из-за того, что позволил себе открыться так быстро и легко. Неожиданно хочется закрыться и от Влада, потому что сердцу больно от предательства, потому что ещё одного ножа в спину он точно не переживет. Влад больше не кажется островком спокойствия, больше не источает тепло и открыться ему не хочется. Сердце боязливо прячется где-то далеко внутри, страшась довериться ему, боясь дать возможность подойти и помочь. Что будет, если и Влад предаст его доверие? У него останется Лина, прекрасная и добрая Лина, но внутри уже не останется ничего, что она смогла бы починить своей заботой. Внутри уже будет сожженное поле, посыпанное сверху для верности солью, чтобы точно больше ничего на нем не выросло.       — Олег — конченый кретин, — Влад садится на стул, двигает его поближе к Диме, скрипя ножками по полу, заставляя последнего поежиться от громкого звука. Он смотрит так пронзительно, будто всю душу хочет наизнанку вывернуть, а Матвеев закрыться пытается от взгляда чужого, губы кусает и голову опускает, чувствуя, как в груди все рушится, обваливается башней Пизанской, оставляя после себя одни развалины, — Это тебя не утешит, конечно, но вы оба молодцы. Два дурака, — Дима смотрит вопросительно, давит в себе ещё один приступ злости, стараясь не сорваться теперь уже на Владе, который задумчиво взглядом окидывает дрожащее тело и вздыхает тяжело, зная, что тему он выбрал для разговора не самую приятную, но важную и нужную, — Слишком рано вы сблизились, поторопились слегка. Вы друг друга то не знаете почти, ни характер, ни привычки, а уже в любовь играете, — большая и теплая ладонь ложится на плечо Димы, но тот дёргается назад, скидывает руку чужую и смотрит загнанным зверем, забивающимся в угол огромной клетки дрессировщика. Довериться страшно, подпустить поближе к себе еще страшнее, потому что уже достаточно ему больно сделали, хватит. Влад же не настаивает, руку убирает и улыбается уголками губ, — Брось, принцесса, он вспыльчивый, но отходчивый. Наговорил дерьма, но сейчас сто пудово сидит и пальцы на руках и ногах грызет, потому что жалеет. Приедет, на коленях будет стоять и извиняться, зуб даю. А, как видишь, у меня зубы все на месте, значит я врать не умею.       — Мне-то что с его сожаления… — Дима губы кусает уже до крови, чувствует на языке железный привкус и голову опускает, упираясь лбом в столешницу, которая приятно холодит горячую кожу, — Может он прав? Может я действительно просто заигрался в жертву? Постоянно плачу, внимание к себе притягиваю, ничего сделать не могу сам… Может я действительно такой? Со стороны же виднее, — пожав плечами, парень глаза закрывает, принимая чужие слова настолько близко к сердцу, что больно становится, потому что въедаются они в мышцу плотно и крепко, надолго застревая в желудочках и предсердиях, обещая напоминать о себе в самые неудобные моменты, обещая не оставлять в минуты тишины и спокойствия, нависнув над тонкой шеей Дамокловым мечом. Порой люди совершенно не думают о том, как больно могут сделать одними лишь словами, какую рану глубокую могут нанести, ляпнув что-то, выкрикнув какую-то нелепицу, озвучив свои грязные мысли. Дима никогда бы в детстве не подумал, что простые слова могут оказаться таким страшным оружием, но все меняется.       — Придурок, даже не запоминай этот бред, — Влад подзатыльник ему даёт. Слабый, потому что больно сделать не хочет, но даёт. Дима голову поднимает, но смотрит на него как-то совсем отрешённо, погрузившись в собственные мысли и чужие слова, прозвучавшие громом среди ясного неба. Череватый звучит на фоне словно радио, его утешения впервые не работают, их заглушает концентрированная боль и растекающаяся под кожей кислота. Слова Олега все еще звучат в черепной коробке, — Может ты и нюня, может и плачешь частенько, но это не даёт Олегу права вести себя как обмудок. Он был не прав, когда вывалил из своего рта всю эту дрянь, — Диме вроде бы должно стать легче от этих слов, но не становится. Сердце закрывается ребрами как клеткой, холодеет и биться начинает медленнее, бабочки в животе падают куда-то вниз, крыльями взмахивают в последний раз и умирают в агонии. Неожиданно Дима понимает, что это и не бабочки были совершенно, а мотыльки. Они летели на чужой свет, летели так стремительно, так благоговейно, что не заметили, как тот их обжёг, как сжёг крылья хрупкие и убил, оставив после себя лишь пепел и прах. Дима и сам себя этим мотыльком ощущает сейчас, чувствуя, как свет чужой его сжёг изнутри, не дав и шанса на спасение.       Они больше ни о чем не говорят. Дима не верит в чужие слова, поддержку не принимает, дышит еле-еле, а Влад и не пытается переубедить, знает, что поддерживать не умеет, знает, что ничем сейчас не поможет, как бы не хотел и не пытался. Череватый видит прекрасно, как сильно задели парня слова Олега, видит, как тот разрушается прямо на глазах и надеется, что, как только тот вернётся сюда, он сдержит себя, потому что убить этого придурка хотелось так сильно, как никогда ещё до этого.

***

      Машина несётся по ночной Москве, игнорируя красный свет и все знаки дорожного движения, везёт, что на улицах почти нет людей и транспорта, иначе аварии было бы не избежать. Олег руками руль сжимает, губы кусает до крови и винит себя бесконечно за то, что не сдержался, за то, что наговорил всякого Диме, не подумав совершенно головой о том, что тому больно будет. Перед глазами встаёт образ парня, что смотрит на него с таким неверием, такой горечью и обидой, таким разочарованием, что в груди все сдавливает тисками, душит горло комом тошноты, заставляя даже скорость сбавить, потому что дышать становится совершенно нечем. Олег быстро окно опускает, хватает ртом холодный осенний воздух и глаза прикрывает, когда наконец останавливается на одном из светофоров, лишь бы передохнуть немного. От самого себя тошно настолько, что хочется просто головой биться о руль, лишь бы ужасные мысли покинули голову хотя бы на секунду. Что сейчас с Димой? О чем он думает? Наверное, проклинает его, Олега, на чем свет стоит, злится, наверное… Или плачет…       От мыслей больно уже физически, руки сильнее руль сжимают, хочется так сильно время отмотать, вернуться назад на несколько часов и все сделать по-другому, но это невозможно, как бы сильно не было желание. Разве Дима заслужил выслушивать все это? Разве заслужил такое отношение от человека, который, вроде как, любит его? Олег не понимает, почему сорвался, почему наговорил все это, на секунду думает, что, возможно, зерно сомнения, посеянное Сашей, дало свои плоды, но быстро откидывает мысль эту, потому что в том, что он поступил как мудак, не виноват никто кроме него самого. Что бы ему там не говорили, как бы не настраивали против Димы, он должен думать своей головой в первую очередь, а не идти на поводу у эмоций. К сожалению, думает он об этом слишком поздно, слова не вернуть и время не отмотать, остается только мучить себя этим чувством вины, кусать губы до крови и надеяться, что все не разрушено окончательно и еще можно что-то исправить.       Машина заезжает на территорию огромного дома, вокруг темно и тихо, лишь фонари освещают подъездную дорожку, да охранники кидают на него слегка удивлённые взгляды, но молчат тактично, позволяя делать все, что парню захочется. Припарковавшись, Олег выползает из транспорта, глазами окидывает стены родного дома и идёт внутрь, желая проверить, тут ли Саша. Сердце заходится бешеным стуком, нервы начинают сдавать медленно, но верно, потому что он действительно приехал, не обдумав план, просто сунулся в змеиное логово, надеясь на авось. Наверное, Дима все же был прав, когда пытался остановить его, пытался продумать все действия и сберечь их шкуры от такого быстрого раскрытия и так шаткого плана по раскрытию Сашиных махинаций. Поджав губы, Шепс движется по огромному залу, прислушивается к тишине дома и вдыхает поглубже воздух, пытаясь так привести мысли в порядок и успокоиться. Не получается.       В доме тихо, будто на кладбище. Олег ступает по полу, смотрит на огромную лестницу на второй этаж и прислушивается, но ни одного звука сверху не издается, наверное, Саша спит или уехал вновь по каким-то своим очень важным делам, либо же поджидает его где-то, уже прознав про планы брата, нанятого им киллера и парнишки, которого он очень уж хочет убить. Олег надеется, что это не последний вариант. Простояв ещё немного в доме, парень двигается к двери на задний двор, слыша и чувствуя, как собственное сердце колотится где-то в горле, болью стреляя под кожей и заставляя замирать периодически, чтобы перевести дыхание и попытаться хотя бы немного успокоиться, хотя бы немного прийти в себя. Фантазия играет с ним злую шутку — повсюду слышатся шаги и голоса, скрип половиц и дыхание, но рядом никого нет, даже привычная охрана сейчас где-то перед главным входом или в небольшом домике для персонала отдыхает. Вокруг пусто. Наверное, даже слишком пусто. Все это напрягает, но Олег двигается дальше, будь, что будет.       Задний двор встречает тишиной и мраком, даже фонари не горят, лишь луна светит над головой, еле-еле освещая путь к парочке деревьев, растущих вдали участка, почти у забора. Саша любил это место, любил сидеть там и читать что-то, любил просто наслаждаться солнцем и погодой под кроной раскидистых дубов, которые когда-то не позволила срубить их мама. Она обожала эти деревья, как их обожал и Саша. Старший Шепс всегда был ее любимым сыном, она уделяла ему столько внимания, сколько не уделяла никому другому. Олег чувствует укол ревности, губу прикусывает, но быстро мысли в сторону откидывает и идёт дальше, вскоре присаживаясь у корней и внимательно вглядываясь в землю, на которой даже газон привычный не растет. Никто не трогал это место, оставляя его в первозданном состоянии, как и хотела того их мать. Олег фыркает себе под нос. Насколько же Саша сильно обожал их мать, что делал все, лишь бы сохранить ее любимое место таким же, каким она его запомнила? Нельзя было сказать, что младший из братьев не любил маму, просто то, насколько разным было отношение женщины к детям, не забывается, сколько бы времени не прошло после трагичной смерти родного человека. Саша всегда был для нее на первом месте, неважно, как пытался сильно Олег вылезти из кожи вон, неважно, как сильно он старался и что бы ни делал, Саша просто всегда был лучше, всегда был желаннее и важнее. От этих мыслей у него вновь ком в горле встает. Это нечестно.       Пальцы зарываются в холодную землю, роют с усилием, подгоняемые страхом быть увиденным и жгучей ревностью к брату, ему стоило бы взять лопату, но это слишком заметно, да и времени на это нет совершенно. Нужно быстрее закончить со всем этим, нужно быстрее вернуться в домик за пределами Москвы и обнять Диму, нужно быстрее извиниться, потому что чувство вины жрет изнутри, ядом отравляет каждую клетку и дёгтем расплывается в бочке меда. Олегу от самого себя противно, ни один душ не поможет смыть это отвратительное ощущение с кожи, ни один ингалятор не поможет вытравить это из лёгких, а все органы, которые он сможет пересадить, тут же будут отравлены этой горечью сказанных слов. Перед глазами мелькают чужие черные бездонные омуты, наполненные непониманием и болью, в груди екает сердце, а пальцы впиваются изо всех сил в землю, начиная рыть ее с ещё большими усилиями. Олег копает то тут, то там, раскидывает в стороны горсти земли, скалится от боли, что грудную клетку разрывает на части, скалится от чувства вины, переполняющего его и отравляющего каждую клетку тела. Хочется выть, но он лишь зубы стискивает покрепче, лишь бы не единого звука не издать, лишь бы не выдать себя, лишь бы не разрушить такую хрупкую сейчас тишину ночи.       В какой-то момент пальцы натыкаются на что-то пластиковое и плоское, Олег замирает на месте, смотрит на что-то закопанное в земле, пытаясь разглядеть это нечто в тусклом свете луны, но не может понять, что удалось найти под корнями деревьев. Он вновь рыть начинает, не чувствует уже заледеневших пальцев, продолжает, пока не откапывает силуэт коробки пластиковой размером с лист бумаги формата А4. Ему не верится, что их догадка, что этот шифр оказались правдой. Олег откапывает коробку, крышку приоткрывает, видя внутри папку, причем довольно плотную, набитую какими-то бумажками, а также флешку в небольшом пакетике. Сердце ухает куда-то в пятки. Повертев головой из стороны в сторону, поняв, что никого рядом нет, Олег вытаскивает из коробки папку, пачкает ее обложку грязными от земли пальцами и запихивает ее за ремень штанов, куртку застёгивает и проверяет, чтобы видно ничего не было, благо, его любовь к оверсайз одежде играет ему на руку. Флешка умещается в карман штанов, а коробка закрывается и вновь закапывается под землю дрожащими от волнения и страха быть пойманным пальцами. Кажется, будто все идёт слишком гладко, но сейчас совершенно не до этого, нужно приводить себя в порядок и быстрее сваливать, пока кто-то точно не заметил его, не решил уточнить, чем это тут таким интересным младший Шепс занимается.       Олег поднимается на ноги, ещё раз оглядывается и идёт к дому, чтобы помыть руки и сполоснуть лицо, а также зайти в комнату, чтобы взять сумку с небольшим количеством вещей, чтобы не выглядеть слишком подозрительно, возвращаясь из дома без ничего и уезжая вдаль. Ноги сами несут к задней двери, пока сердце стучать продолжает где-то в горле, страх немного отступает, но все ещё присутствует, иногда хватая его за плечи и дыша холодом куда-то на ухо. Чувство вины же никуда уходить не торопится. Оно все еще жрет его изнутри, лижет обжигающе горячим языком легкие, стискивает холодными пальцами сердце и иногда горло, заставляя задыхаться и судорожно хватать ртом воздух. Олегу впервые так плохо из-за того, что он кого-то обидел. Ему впервые так физически больно от осознания собственной ошибки, которая могла разрушить все то небольшое, но теплое и важное, что было построено между ними за эти дни. Перед глазами плывут воспоминания о том, как Дима спасал его, будучи оператором службы спасения, и сердце вновь сжимается болезненно. И этим он ему отплатил? Этим он ему отплатил за то, что спас жизнь? Своими грязными словами?       Все остальное проходит будто бы в тумане, Олег моет руки, умывает лицо, не узнавая себя в зеркале, слишком уж напугано он выглядит, а после собирает часть вещей в небольшую дорожную сумку, попутно прихватывая какие-то старые, немного маленькие ему вещи, которые можно было отдать Диме. Конечно, он знает, что у того с собой одежда есть, но ему почему-то хочется неимоверно сильно увидеть парня в собственный футболке и шортах. На душе смешивается тепло и яд, вина окрашивает ожидание встречи во что-то серое и непонятное, кислое на вкус и острое на ощупь. Олег боится ехать обратно, но больше задерживаться в доме не может, мало ли, кто решит его тут найти, а если обнаружат пропажу чего-то важного, то точно не отпустят, точно проверят его последнее местонахождение по спутнику и телефону, найдут Влада и Диму, и... Папка укладывается между одеждой, флешка отправляется туда же, а после парень выходит из дома, садится в машину и уезжает, чувствуя неожиданно, что его спину кто-то прожигает взглядом, но не обращая на это внимания, открещиваясь от этой мысли, как от дурного наваждения или сна. Они что-то нашли, возможно, это «что-то» поможет им спастись.

***

      Дима не хочет разговаривать ни с кем, даже с Владом, который все ещё пытается развеселить парня, крутится рядом юлой и всячески старается поднять тому настроение, устав сидеть в тишине. В груди все гудит и ноет, колет сотнями игл, пока горло душит ком слез и тошноты, а пальцы сводит судорогой — слишком сильно он стискивает собственные колени. Череватый уже не знает, что ему делать, как говорить и что придумывать, потому что Дима медленно, но верно, закрывается в себе, голову все ниже опускает и губы кусает до крови, погружаясь в собственные, совершенно не радужные, мысли. На его щеке красный след от пощечины, костяшки на руках разбиты в кровь, где-то уже появились синяки, глаза красные от слез, губы красные от крови, ресницы мокрые и слипшиеся, а радужки, совсем недавно блестевшие от радости и восторга, мутные и пустые. Владу страшно, когда он смотрит на такого Диму. Ему страшно, что он останется таким, что не улыбнется больше, что не посмеется с глупой шутки, что глаза чужие не засверкают от радости. В груди с каждой минутой гнев становится все более осязаемым, все более живым и материальным. Хочется убить Олега, а если и не убить, то неплохо так ударить, потому что то, что он сотворил с Димой, — непростительно.       Неловкая тишина прерывается звуком открывающейся входной двери, скрипом половиц и тяжёлым вздохом Олега, который, кажется, даже кожей чувствует, насколько липкая и гнетущая атмосфера повисла в доме. Влад срывается тут же с места, вылетает из кухни фурией и несётся к другу, переполненный злостью, непониманием чужих поступков и полным непринятием такого поведения. Он отдал Диму Олегу, смирился со своими чувствами, видя, как парни счастливы друг с другом, как спасаются в теплых объятиях и нежных улыбках, а Олег так легко и просто перечеркнул все, забыв, что за языком порой надо следить. Влад не думает ни о чем, кроме потерянного Димы, когда бьёт Шепса в лицо кулаком, последний даже не уворачивается и в ответ ударить не пытается, понимает, что жутко накосячил, вину свою признает и молча кается, но от этого повиновения, от этого принятия Диме не холодно и не жарко, а Череватый только сильнее теряет контроль. Из разбитой губы Олега струйкой по подбородку стекает кровь.       — Ты, блять… Ты! — Влад не знает, какие слова подобрать, что сказать, потому что внутри слишком много эмоций, слишком много злости, слишком сильно желание защитить того, кто такого отношения к себе точно не заслужил и не заслужит уж точно, — Это просто отвратительно… Это же просто грязь ебаная, как ты мог только рот открыть с такими словами?! Ты даже представить не можешь, что натворил! Я не дам тебе к нему подойти, ты сам виноват в том состоянии, в котором сейчас Дима. Ты сам все разрушил, Олег, — Влад дышит порывисто, глазами мечет в друга молнии, не давая даже шага в сторону кухни сделать. Олег же замечает за его спиной разбросанные по гостиной бумаги, перевернутый столик журнальный, лежащий на полу ноутбук, и щеку изнутри прикусывает до крови, осознавая ещё чётче, что натворил своими словами. Дима встречать его не выходит. Это ожидаемо, конечно, но все равно неприятно и больно отзывается где-то в сердце.       — Я нашел папку и флешку под деревьями в саду, — Олег не знает, что говорить, поэтому просто тему переводит, лишь бы собственное чувство вины перестало его так сильно жрать, оставляя после себя лишь небольшие кусочки органов. Получается, правда, плохо, вина никуда не уходит, лишь больше становится и массивнее, сил набирается и душит своими руками холодными, царапая попутно загорелую кожу когтями. Вытащив из сумки, в которую ещё в комнате он успел запихнуть найденные вещи, папку с флешкой, он протягивает их Владу, который смотрит на него так разочарованно, что в груди все сжимается и скручивается, отдаваясь по всему телу болью и резью неожиданной. Так на него ещё Влад никогда не смотрел. Он ещё никогда не смотрел на него как на предателя, как на человека, который может легко предать свои идеалы, предать свои чувства, чьи слова ничего не стоят. Забрав найденные материалы, Влад разворачивается и идёт к столику журнальному, чтобы вернуть его в прежнее положение и поставить на него еле уцелевший после порыва злости и истерики Диминой ноутбук.       — Даже не пытайся к нему подойти, не только разбитую губу получишь. И ты знаешь, что я не шучу, — Влад даже не смотрит на него, флешку достает из пакетика и в ноутбук вставляет, проводя руками по лицу своему и чувствуя, как собственные силы покидают его тело. Хочется спать, хочется выставить Олега за дверь, перед этим прописав ему хорошенько по лицу за то, что сумел откатить обратно весь прогресс, которого они вместе добивались все это время. Влад еле сдерживает себя, старается думать о Диме, которому видеть сцены подобные вовсе сейчас нельзя, его состояние и так слишком шаткое, и так слишком натянутое, чтобы волновать его еще и дракой, пусть желание ударить Олега еще раз никуда уходить и не собирается.       — Я хочу с ним поговорить, Влад. Я знаю, что обосрался, я должен извиниться, — Олег мнется у входа в гостиную, сумку ставит на пол и не может слов подобрать, чтобы убедить своего друга, что ему необходимо пойти к Диме, необходимо извиниться, хоть это и слов его обратно не вернет, но он действительно сожалеет, действительно винит себя и жрет себя изнутри этим чувством. Впервые он так ярко чувствует вину, впервые она так сильно врезается в его тело своими когтистыми руками и впервые ему так необходимо извиниться. Он готов все, что угодно сделать, лишь бы Дима его простил, все, что он только пожелает, лишь бы закончить эти мучения, лишь бы прекратить эту ужасающую пытку. Но идти против Влада Олег не может, знает, что, если попытается, тот свои угрозы в жизнь точно претворит, чего бы ему не стоило.       — Вау, извиниться! Да ты такой человек правильный! — Влад наконец на него взгляд поднимает, в глазах его плещется ярость, злость переливается за края радужки, губы сжаты плотно, а сам он, кажется, еле-еле держится, чтобы вновь не ударить друга, — Ну извинишься ты перед ним, и что? Твои слова у него из памяти сотрутся или как? Ты перестанешь быть дерьмовой версией себя? Олег, очки розовые сними, а. Перестань быть ребенком, который думает, что одно простое «извини» поможет, — Череватый вновь начинает закипать, чувствуя, как все внутри бурлит, кипит от того, насколько Олег может быть глупым, насколько его поступки далеки от поступков взрослого человека, насколько часто он ведет себя по-детски, — Ты не только ему все это наговорил, но и не послушал даже, что он пытался тебе сказать! А Дима-то поумнее тебя оказался! Ты сунулся, блять, в змеиное логово без плана! Ты совсем рехнулся?! Решил, что у нас слишком много времени на наш план?! Решил нам его сократить, чтобы все были в равных условиях?!       — Там никого не было. По крайней мере, Саши либо не было, либо он спал, все нормально прошло, — Шепс взгляд в сторону отводит, прекрасно понимая, что оправдания его глупые, ведь Влад и Дима правы. Ему не стоило соваться домой без плана, но ведь все прошло хорошо, да? Все ведь обошлось! Почему-то где-то под ложечкой сосет от этой мысли, в голове пролетает то самое смутное чувство чужого взгляда на своей спине, когда он уезжал из родного дома, и все становится не таким радужным, как казалось раньше. Признавать свою неправоту не хочется, Олег вытирает кровь с подбородка и все еще не поднимает взгляд на друга, потому что знает, что его глупые оправдания звучат просто смешно.       — Какой же ты конченый долбоеб! — Влад мышку в сторону откидывает и глаза прикрывает, еле-еле держа себя в руках, — Ты думаешь, Саша такой же тупой, как и ты?! Ты думаешь, что за тобой не следят?! Ты думаешь, что он не пошлет за тобой людей?! Ты приехал среди ночи, копался в его тайнике, собрал сумку вещей и свалил! Это же так не подозрительно!       — Я бы заметил слежку! Он никого за мной не посылал! — Олег и сам взрываться начинает, руки в кулаки сжимает, дышит тяжело и порывисто, будто ему воздуха не хватает. Лёгкие жжет огнем, хочется доказать свою правоту, доказать, что все прошло хорошо, но здравый смысл на краю сознания шепчет, что Влад прав, что Саша не такой глупый и наивный, как кажется, но его Олег тут же затыкает, не привыкший к тому, что его версию отвергают, не привыкший проигрывать в любых спорах, упёртый до невозможности. Вина клокочет на задворках сознания, сердце стучит в ушах слишком громко, а чужой взгляд, направленный ему в спину, горит пламенем, выжигая на коже уродливые узоры. Олег не знает, кому и что пытается доказать, он просто сходит с ума от всей этой какофонии чувств и не знает, как справиться с тем, что душит его уже несколько часов подряд.       — Ты думаешь, Саша такой придурок, что пошлет за тобой картеж из своих охранников?! Ты забыл, кто он?! Я почти на сто процентов уверен, что где-то в твоей машине сейчас жучок! Либо ещё что-то, но я, блять, готов свою жизнь поставить на то, что он следит сейчас за тобой, обмудок! — на губах Влада усмешка проскальзывает горькая, Олег хочет сказать что-то в ответ, но затыкается, когда видит ее, — Да я, блять, реально жизнь свою поставил на это дело. Понимаешь?! Жизнь! А ты даже немного осторожным не хочешь побыть?! Знаешь, я с каждым часом, с каждой минутой все больше сожалею о том, что Дима достался тебе. Ты его угробишь и даже не заметишь этого.       — Не говори так! Ты нихуя не понимаешь! — Олег взрывается моментально при упоминании Димы, хочет ближе подойти, за грудки схватить друга, но тот поворачивает к нему лицо, смотрит так, что внутри все падает мигом, сердце ухает в груди и улетает куда-то вниз, а горло перекрывает ком удушливый. Влад смотрит и в его глазах бесконечная усталость плещется, бесконечное осуждение и непринятие танцуют последний вальс. Он смотрит и от этого взгляда холодного все леденеет в груди, по коже бегут мурашки, а пальцы простреливает дрожь. Олег никогда не видел друга таким. И, честное слово, видеть его таким не хотел бы больше. Влад слишком уставший, принявший какую-то свою участь, понявший, что в этой истории у него будет не самый лучший конец, смотрит на него и пытается просто не опустить руки, чувствуя, как жизнь медленно ускользает сквозь его пальцы песчинками, оставляя ему все меньше и меньше времени. Олегу за себя становится безумно стыдно.       — Да, нихуя не понимаю, ты прав, — голос совсем тихий у Влада, переполненный горечью, а весь его побледневший враз вид напоминает мертвеца. Он больше не пререкается, голову отворачивает и упирается пустым взглядом в ноутбук, позволяя Олегу делать все, что угодно. Больше нет сил с ним спорить, больше нет сил пытаться переубедить его. Хватит. Уже большой мальчик, должен сам свои проблемы решать.       В гостиной повисает тишина, а где-то на кухне Дима прижимает изо всех сил ко рту ладонь, лишь бы заглушить вырывающиеся из груди всхлипы, потому что с каждой минутой, с каждой секундой, все становится только хуже, а выход, маячащий вдалеке неоновой вывеской, тускнеет и почти перестает быть виден.