Это душевность, а не гейство

– Блять! –  грубо вырывается изо рта, Когда Руслан выходит из здания офиса на улицу и его встречает столб противного холодного ливня. Погода на улице как никогда описывала состояние Руслана. Тоже хотелось выплакать все, что накопилось. А раз он ещё в окружении этих мерзких людей, то остается только вымещать все на пустую банку от энергетика, что так удачно попала под ноги и тут же была отправлена в сторону, раздраженно стуча об асфальт. Он ненавидит, что люди пренебрегают окружающей средой. Ненавидит то, что он стал таким из-за людей. Красота, что раньше заставляла любить себя, исчезла из-за них. Люди вообще создания мерзкие. Если их не будет, то, может и жить будет проще. Руслан, как минимум, страдать уже не будет. он вовсе существовать перестанет. И всего-то. Наконец он дошёл до отеля, в котором остановился. Хлюпая кроссовками, Енисейский поднимается на свой этаж и кое-как открывает дверь номера, в то время как руки свело от холода, и они его совсем не слушались и не могли вставить ключ в замочную скважину. – Блять! – ещё более злобное, чем произнесённое ранее. Всего одно волшебное слово, и руки, наконец, поворачивают ключ, и дверь открывается. Руслан с порога снимает с себя мокрые вещи, сражается с завязками на кроссовках и плетется в ванную, чтобы включить горячий душ и согреться. Он ненавидит холод. Холод сродни одиночеству. Сейчас ему тоже одиноко. Хочется свалиться от усталости и уснуть примерно на недельку. Руслан поворачивает кран в сторону красной отметки на максимум. Горячая вода греет тело, обжигает до красноты. Но на душе по-прежнему холодно, как и положено быть в Сибири, и по-прежнему одиноко, как и положено быть в тайге. Руслану это не нравится. Стоит только выйти из душевой кабинки, потому что горячая вода закончилась, тело вновь бросило в холод. В ванной стоит туман, а зеркало запотело. И хорошо, что запотело, потому что желания смотреть на собственные мешки под глазами, в которые скоро можно будет картошку ссыпать, все равно не было. Он опирается на раковину от резко вдарившей боли в висок, сопровождаемой громким звоном в ушах и потемнением в глазах. Как только свет возвращается, после пары морганий, перед его глазами красные капли крови на белой эмали раковины, а на губах привкус крови. Они только продолжают капать, стекая из носа по губам и подбородку. Руслан проводит рукой, пытается стереть, но она продолжает стекать, а рука теперь вся алая. – Блять, – уже тихо и отчаянно. Енисейский потратил ещё минут пять на то, чтобы остановить кровотечение, а затем быстро преодолел расстояние от ванной до спальни, лишь бы побыстрее схватить тёплый мягкий плед и, укутавшись в него, пойти на кухню, открыть мини бар и достать от туда бутылочку Джека Дэниэлса, а из верхних полок пачку орехов. Раз тепло ему никто не даст, то он сам в себя его зальет. Да и кто мог дать то, собственно? Он ни к одному человеку не привязан, из городов, ни с кем в тесных связях не состоит, кроме Иркутска, которому он сейчас тоже не сдался. Да и зачем ему это, вновь кому-то довериться и вновь быть преданным. Быть втоптанным, как паук в подошву, потому что люди не поняли тебя и испугались. Потому что увидели в тебе угрозу. Или ещё хуже – стал ненужным. Нашли замену получше. Сидя теперь в гордом одиночестве перед окном с видом на этот проклятый город, который дождь пытается затопить уже добрые полчаса, Руслан выпивает одну рюмку виски, сначала смакуя давно знакомый вкус на языке, а затем проглатывая. Горло тут же обжигает от алкоголя, и тепло спускается к груди. Тело понемногу расслабляется и напоминает Енисейскому вновь о том, почему он постоянно такой заебанный. После такого сразу возникает желание закурить сигарету другую. Руслан тянется за пачкой красно-белого мальборо и дешёвой зажигалкой в карман брюк, выманивает тонкими пальцами одну сигарету и зажимает её между покусанных губ. Ловким движением пальца прокручивает колёсико, огонек тут же загорается и зажигает собой  табачный кончик. А после затягивается. Сильно. Так что лёгкие наполняются одним едким дымом. И становится немного легче. Он ненавидит Новосибирск. Руслан давно из кожи вон лезет, чтобы статус административного центра Сибири дали ему. Но все старания из года в год коту под хвост. Его действия будто и вовсе не замечают. Новосибирск – это, Новосибирск то. Да Сибирь только на Красноярске и держится. Почему все так на этой "столице" зациклились? Вот всрался же им этот жополиз Сибиряков. "Опоздал с отчетами? – а чем ты все это время занимался, опять всю ночь провел в клубе? Не работаешь в выходные? Ты город, мог бы и без сна обойтись, если ста двенадцати часов тебе мало. Сон на рабочем месте не профессионально, Красноярск. Неожиданно умер и нужно время на регенерацию? Меня не колышет, отчёт должен быть сдан вовремя". Руслан с силой тушит сигарету и сжимает стеклянную стопку в руке. Хочется разбить её о несколько конкретных лиц или запустить в окно, открывающего вид на названую не так давно столицу Сибири. Но он вовремя приходит в себя, вспоминая за сколько ему обошелся этот номер и какой штраф прилетит за испорченное имущество. Стопку вновь наполняют, чтобы тут же осушить. Стук стекла о стеклянный стол разносится по комнате. Енисейский сильнее кутается в плед, не отрывая взгляда от окна. Глаза неприятно заслезились, от этого брови нахмурились. Разъебало с восьмидесяти грамм. Докатился. Докатился он ещё тогда, когда стал пить в одиночестве, аргументируя тем, что пить одному это не признак алкоголизма, а признак отчаяния, бездари. Вот только никому Руслан не скажет, что внутри его пустота и чувство безысходности. Рука потянулась, чтобы наполнить ещё одну рюмку виски, но стук в дверь заставляет её отдернуться. Он с тяжёлым вздохом встает, чтобы открыть. Покрыть человека, что продолжал громко стучать, трехэтажным матом останавливала только внутренняя енисейская заебанность и расслабленность от алкоголя в теле. Но открыв дверь из него вновь вырвалось протяжное: – Да бля-ять. Сегодня его словарный запас скудный донельзя. Он хочет закрыть дверь. Не хочет сейчас чтобы кто-то видел его таким. Да, он чувствует себя одиноко, но это не значит, что он рад тому, кто оказался сейчас по ту сторону двери и теоретически может помочь ему перестать это чувствовать. Да, это Дугар, который застал их с Новосибирском стычку под самый конец, когда от обоих сыпались искры и Руслан, по принципу "кто умнее, тот и спор заканчивает" вышел из кабинета кивнув удачу на прощание. Тот самый Дугар, который видел его во многих состояниях и все равно оставался рядом, даже если приходилось слушать дерьмо в свою сторону. Дугар, который остался с Сибиряковым, а не принял нейтральную позицию, хотя знал, как Руслан презирает их недоотношения и как он ревнив. – И тебе привет. Дугар выставляет ногу вперёд и не даёт Руслану закрыть дверь, лишь сам бесцеремонно заходит внутрь и снимает чёрную дублёнку. У Енисейского сил не хватит, чтобы противостоять чужой наглости, да уже как будто и не хочется. – Зачем приехал?, – Руслан стоял оперевшись спиной на стену и все ещё с пледом на плечах скрестил руки на груди, смотря как Дугар развязывает кеды. – Нутром сюда тянуло. Енисейский хмыкает. Ему так и хотелось послать его обратно к Новосибирску, но решает что свою ревность лучше пока придержать при себе. Пока. Ангарскому не пришлось далеко ходить, чтобы увидеть одиноко стоящую бутылку виски и рюмку на столике перед креслом у окна. – Опять наклюкался? Руслан глаза закатывает и плюхается обратно в кресло. Внутри больно кольнуло от таких слов. – Если бы наклюкался то не открыл бы тебе сейчас дверь. – затем чисто из гостеприимства предлагает, – Будешь? – Буду, – Дугар же чисто из дружбы соглашается. Звон двух стопок друг об друга нарушило тишину. А спустя пару секунд после этого и голос Ангарского: – Что случилось? А что говорить? Ну, хуй. – Просто заебался. Коротко и ясно. В голову вообще мысли не лезли. Руслан может пальцем показать на тех, кто его раздражает, мол вон тому въеби, пожалуйста, но причину сказать не может. Словарный запас истек ещё на споре с Сибиряковым. Тело становится вялым, а взгляд тускнеет. С третьей рюмки начинает нести. Ещё немного и он сам к Ангарскому с объятиями полезет, переступив через себя и свою вредность, но пока ещё держится. Помнит, что вроде как на него он тоже должен обижаться. Держался пока Дугар сам молча не приземляется на подлокотник и не притягивает Руслана к себе, роняя его голову себе на грудь. Енисейский на это лишь хныкает, но не двигается, глаза закрывает пока его по голове гладят. – Почему все так сложно, Дугар? Почему никто не замечает того что я делаю, – Руслан на него снизу вверх смотрит, а у самого пелена от слез глаза застелила, – Почему– Договорить ему не дают, лишь указательный палец к губам подносят, а лицо в тёплые руки берут. – Ты все правильно делаешь, Рус. – У меня всегда такое ощущение, что против меня стоит весь мир. Каждый мой день это борьба за мою свободу. Что ещё немного и на меня наденут цепи, заставят жить по их дурацким правилам. Дугар на это молчит, не прерывает, лишь запускает руку в красные волосы. – Мелкий заебал со своими правилами. От них никому не легче. К чему вся эта строгость? Чтобы показать что он тут главный? Хуевый показатель, городам от этого только хуже. Так и хочется высказать ему и его проступки в свою сторону, но так болезненно поднимать эту тему. Руслан пока не готов к горькой правде. Енисейский глаза зажмуривает, лишь бы сейчас Дугару в глаза не смотреть, а тот ловко подхватывает его, такого размякшего, как хлеб в молоке, и несёт в спальню. – Зачем? Тихо, приглушенно и несколько безэмоционально звучит риторический вопрос, но Ангарский все таки отвечает: – Больно смотреть, когда тебе больно. – Мне всегда больно, – констатирует он. – Поэтому я всегда здесь. Енисейский думает, что тот нагло врёт. Дугар отпускает его на холодную кровать и сам следом приземлятся. – Раздевайся и ложись раз пришел, – пытается пропеть, но получается плохо, голос дрожит. Дугар тихо смеётся, но к Руслану пододвигается: – Чувство юмора с тобой, я погляжу. – Да какое уж там, – Енисейский глаза закатывает и ближе к Ангарскому прижимается, пока тот руку приподнимает, приглашая. И Руслан ложится, ощущая как чужая грудь вздымается, а сердце стучит. Рука перебирает волосы, массируя, а вторая обнимает такого хрупкого сейчас красноволосого парня, что носом тихо хлюпает. – Не Земфиру цитируешь и уже хорошо. Енисейскому хочется сказать хоть какую нибудь строчку, но силы совсем его покинули заставляя чувствовать себя как побитый помидор. Остаётся только молчать. Руки сами тянуться к чужому телу, чтобы обнять, почувствовать тепло. Позволить себе проявить ещё большую уязвимость перед Дугаром. Впустить в свое сердце заботу, откинуть все обиды, надуманные им и его чертями в голове. Почему-то после алкоголя мир становится не таким уж и противным, а очень даже ничего. Приятно знать, что всегда есть человек, который тебя поддержит и, в лучшем случае, поможет решить твои проблемы. Становится понятно, что против мира за собственную свободу стоишь не ты один. – Даже если весь мир встанет против тебя, я всегда буду на твоей стороне, – прерывает молчание Ангарский, находившийся до этого в своих мыслях. – Прям всегда? – Руслан надеется, что его друг не тупой и поймёт намёк. Теплая сильная рука гладит спину в медленном темпе. Не спеша. Это словно расплетает ком груди. Разбивать чужие лица действительно хочется уже не так сильно. – Ты не веришь мне? – После сегодняшнего не особо. Руслан почувствовал как Дугар тяжело вздохнул. – Мне сложно выбирать между вами и в подобных стычках выбираю нейтралитет. – Интересное у тебя понятие нейтралитета, однако, – нервно хмыкает Руслан, хотя сам понимает, что иного выбора не было. – Прости меня. – Забили, – кидает он и поудобнее устраивается под боком Ангарского. – Ты сделал все правильно. – Тебя ещё что-то беспокоит. Ангарский озвучил факт. Все-таки Руслана знает не первый десяток лет. – Почему люди такие мерзкие? – все мысли, что до этого были спутаны, наконец выливаются наружу, а душе терзания Руслана продолжаются. – Такова их природа. Они рождаются и в течении всей жизни употребляют то, что им дано. Иногда употребление доходит до полного уничтожения. – Ты же сейчас не про наркотики? – Далеко не про них. – Для них бессмысленно стараться. Для Сибирякова тоже. Они не замечают, что для них делают. А если и заметят, то примут как должное. – У них куча своих проблем, поэтому и не видят. Люди слепы. – А ты? – наивный вопрос от города, которому давно за триста. – Что я? – Ты ведь тоже слеп, раз продолжаешь возиться со мной, как с маленьким ребёнком. У тебя даже тон такой – мягкий. – он садится на кровать,  смотрит. – Хочешь, чтобы был грубым? – Не надо. – Тогда в чем проблема? – Не понимаю, почему ты продолжаешь это делать. Я ведь плохой человек. Руслан утыкается носом в колени. Дугар тоже садится. – Это тебе кто так сказал? – Многие говорят. – И ты им веришь? – Я не знаю, кому уже верить. Все твердят одно, а ты уверяешь меня в другом. – Напомни, кто из них знает тебя дольше? – Матвей. – Почему с тобой сейчас сидит не Матвей, а я? В ответ молчание, затем Руслан отвечает: – Он не такой искренний, как ты. Дугар касается чужого плеча. У Руслана внутри все кричит о том, чтобы он не разрывал с ним контакт, но сам лишь смотрит в ответ, пока на длинных ресницах скопились две крупные слезинки, готовые скатится в любую минуту. – Не уходи, пожалуйста. Я не хочу оставаться один, – произносит тихо, закрывая ладонями лицо. – И не собирался. Иди сюда, – Дугар двигает Руслана ближе к себе, тот хныкает, слезы стекают крупными каплями по горячим щекам, он прижимается к Ангарскому, дыша в шею, и сжимает его толстовку пальцами. Руслана пробирает до мурашек, когда руки касаются его спины. Нависнуть сверху, заплаканными глазами посмотреть в золотистый взгляд напротив, а затем прильнуть к горьким от Джека губам, кажется таким необходимым сейчас. Внутри все сжимается, когда горячее дыхание оказывается слишком близко. Дружеский поцелуй, сначала грубый, словно Руслан задыхался, а Дугар был его единственным источником воздуха, после перетекавший ласковые поцелуи, которые быстро успокоили эмоции внутри. Дугар лишь позволял вымещать эмоции на нем. Добровольно записался в груши для битья. Но Руслан не бьет. Быстро успокаивается, но не отлипает. Утыкается обратно в плечо толстовки. Тает, когда его гладят. – Ты хороший человек, Рус. Просто другие тебя не понимают, – произносит почти в макушку. – Они не видели, через что ты прошёл, поэтому не знают ничего о тебе. Не стоит слушать тех, кто ничего не знает о тебе дальше того, что ты им показываешь. – Знаю. – Я напоминаю. Они снова замолчали на несколько минут. Руслан прикрыл глаза. Дугару показалось, что тот спит, и хотел отстраниться. – Не убирай руку. Кожу на голове продолжили массировать. Руслан будто был между сном и реальностью. Той чертой, когда окружающий мир уже не слышишь, но и сон не начинается. – Ты такой противоречивый, Руслан, – прозвучал знакомый голос в голове. Енисейский тут же распахнул глаза и вскочил. Дугар поднял от телефона удивлённый взгляд. – Ты что-то говорил? – Нет. Совсем уже бредит. Он зарылся в волосы руками. – Мне послышалось, что ты сказал.., – он запнулся – сказал то, что мне больно было услышать от тебя. – Я бы не смог сказать то, что способно тебя обидеть. – Ты говорил. – Когда? – Когда увидел Джека. Дугар нахмурился, вспоминая, что он тогда говорил. – Прости, Не думал, что это тебя заденет. – Такое чувство, будто, по твоему мнению, я пьян. большую часть своего времени. – Ты пьян большую часть времени, когда тебе больно. Это помогает тебе расслабиться. Я это имел в виду. Руслан смотрит печально. В глазах тысячи не озвученных слов. – Будешь чай? – как обычно, по традиции предлагает Ангарский тут же приподнимаясь с кровати. – Буду. А ты расскажешь, что у вас за мутки с Новосибирском? – Дугар отвел взгляд в сторону и сжал губы, а Руслан ухмыльнулся. – Не боишься, что будет ревновать? Енисейский, словно и не было всего этого откровения, вновь начал подколы, приставая к Дугару. – Нет. Нет у нас ничего. – У-у-у, а у самого уши покраснели. Глядите-ка, – он легонько подтолкнул его плечо своим по пути на кухню. Ангарский одарил его убийственным взглядом золотистых глаз, от которого Руслан поднял руки в смирительном жесте. – Ладно, молчу. Все. что было в этом номере, останется в этом номере. – Спасибо, – Ангарский выдохнул, включая чайник и садясь за стол. Наверное, Руслан готов переступить через своё собственничество к Ангарскому и дать ему, наконец, по-настоящему любить и быть любимым. Но только если он не забудет Руслана совсем за пеленой своих чувств. Руслан ненавидит одиночество и холод. А ещё он ненавидит, когда от него отворачивается его единственный друг.