Вакансия: муза

Спектор постучал в дверь несколько раз. Выглядело странно, но при временной жизни в гостях — это необходимая формальность, особенно когда стучишься к лицу противоположного пола, которое может быть ещё не одетым. Хотя, казалось бы, когда это самое лицо противоположного пола является тебе достаточно близким и желанным человеком, для которого ты так же желанен, опасаться бы и не стоило при наличии определённой договорённости. Но досада была в том обстоятельстве, что родители этого самого лица противоположного пола вряд ли были бы в восторге, застав своё чадо с предметом его страстной любви в обнажённых объятиях в первые недели живого общения. Но ответа так и не последовало. Это можно было бы легко спихнуть на долгий сон, вот только это было совершенно не в свойствах Гори, его любимой. Обычно это как раз таки она просыпалась раньше (в районе приблизительно шести или восьми утра, руководствуясь привычкой бежать с утра на поражающий непредсказуемостью своего поведения школьный автобус) и, успев слетать в магазин и около часа провести в наушниках на качелях, наконец заходила проверять наличие признаков жизни у заспавшегося молодого человека (который был не очень против этого, к тому же не изменял привычке спать в одежде даже в южном регионе). Так что Спектор, набравшись смелости, погромче окликнул по имени и предупредил, что сейчас войдёт, после этого осторожно приоткрыв дверь и заглянув. Горушка же сидела на полу с ноутбуком на стуле (так ей, исходя из невозмутимо-спокойных объяснений, лучше думалось) с очень сосредоточенным выражением лица и осанкой в форме одной неоднозначной латинской буквы (сами представьте какой, учитывая часто придирчивое вдохновение творцов и сколько концентрации оно безбожно забирает у задачи сидеть ровно). Прядь светлых волос из отросшей чёлки даже свисала со лба, но и она не отвлекала своими редкими покачиваниями задумчивую Горушку. Спектор рискнул прервать её раздумия: — Доброе утро? Всё хорошо? — А? — девушка подняла взгляд и неловко улыбнулась: ускользнувшее вдохновение всё равно совершенно точно капризничало последние полчаса — Да… Ты меня звал, получается? Извини, что не отозвалась… — Не надо извиняться — мягким голосом произнёс молодой человек и пристроился рядом, заглядывая в старенький ноутбук. На засаленном экране было видно редактор текста фикбука, очевидно, с уже не так стремительно развивающейся новой работой любимой. Что-то об «Острове Сокровищ», судя по упоминаемому в тексте знакомому имени. И всё же работа дальше не шла, остановившись на незаконченном предложении «Его движения оставались не слишком быстрыми и». Обычный обыватель бы пожал плечами, да и стёр с лица земли эту несчастную букву «и» и поставил бы точку, но Горушка имела странные ощущения по этому поводу. Простое предложение казалось ей слишком неприметным и скучным, сухим и недосказанным, не передающим тот задуманный оттенок ощущений прикосновения (который не то чтобы необходимо и в целом возможно понять читателю, который просто зашёл почитать простенький добрый пошлый фанфик — работа велась, в первую очередь, для себя любимой и выражения своей мысли и фантазии — значит должна быть идеальной для творца). Соединительный союз нависал суровой серой плитой, грозившей в любой момент сорваться и раздавить неумёху-писаку творческим кризисом, что было заметно по взволнованным и всё ещё почти одержимо сосредоточенным глазам Горушки. — Не выходит написать? — всё тем же ласковым и мягким голосом, желая успокоить, вопрошает Спектор, и Гори прижимается к нему, делясь отчаянием. — Да… Капец, блин, сижу уже хрен знает сколько времени, как дура — в голосе кипит обида — наполовину на ситуацию в общем, и наполовину на себя саму. Но вот на висок успокаивающим действием опадает лёгкий поцелуй и немного справляется со своей задачей: задышавшая было тяжело в порыве всплакнуть Горушка почти усмиряется, принимая идею, что это всего лишь маленький рассказик без горящего срока и капризное вдохновение, и нет причин серьёзному беспокойству — Понимаешь… Ну… Я просто не знаю что писать: на уме вертятся лишь перлы из ролок наших, которые я уже триста раза пережевала и выхаркала… Мне в падлу писать одни и те же слова из фанфика в фанфики, я что, Ульяна Соболева чтоли? — Кто? Оба посмеиваются, окружая друг друга объятиями. Ребята ещё некоторое время просто катаются по кровати, держась друг за друга в порыве чистейшей нежности, просто наслаждаясь фактом присутствия друг друга прямо тут и в этот момент. В короткий перерыв, когда Горушка оказалась лежащей на груди Спектора, не отводящего добрых тёмных глаз от её очей, она всё же продолжила мысль, как иногда делала: — Да… Знаешь, ощущения надо как-то оригинально описать… Чтоб красиво и не пошло, и… Чтоб живо там, всякая херня… — Хмм… — Спектор задумался, поглаживая её талию. Решение не спешило приходить, но он отчаянно его искал, хотя-бы чтобы помочь любимой. Это не осталось незамеченным и немного улыбнуло Гори, которая невольно отвлеклась на беспризорные подмышки любимого — место, которое никогда не оставляло её равнодушной своей беззащитностью и чувствительностью к щекотке. На воздействие незамедлительно последовала реакция: парень тут же заёжился, отчаянно прикрывая уязвимое место руками (не без ущерба шаловливым пальцам Горушки, но это от любви) и смешно закряхтев — Щекотно, щекотно же ну что вы!.. — Ъахбх, путити — тоже высоким голоском закряхтела девушка, пытаясь избавить пальцы от казни клаустрофоба — Я же закончил, ну чего вы, ьибхъ… Пальцы удалось вызволить своими силами, а Спектор ещё хихикал. — Вот что вы нападаете всегда так… Так же ловко, как и пишете. — Я так и пишу, как чувствовала бы… Обычно… — с улыбкой автор задумывается — И за щекочущего и за щеко… Тие… Вомого — перебивая смех своего предмета обожания, Гори повысила голос, заражаясь смешинкой — Да жертву щекотки, господи! Смех вновь смолкает с той же внезапностью, с которой начался. Как часто бывает во время неожиданной неловкой паузы в разговоре между близкими людьми, в ход идёт физический контакт и Гори снова ложится на широкую грудь, пытаясь вслушаться в сердце, которым очень дорожила, так резко это ощутив при живом контакте. Спектор же бережно взял её руку, поглаживая короткие худые пальцы. — И наши ролки тебя вдохновляют? Спустя ещё одну томную паузу девушка отвечает с глуповатой улыбкой: — Ну да… Прежде всего — она снова молчит несколько секунд — Помимо моего нереального возбуждения, они выполняют и такую функцию… Когда ко мне приходит муза, так вообще хочется писать даже фантазии или фанфики, как… Блин… — Фанфик с Трояном и хвостиком. — Да, с Трояном… В этот раз молчание не длится долго (учитывая, что «долго» в этих двух парах влюблённых глаз может протекать и по полминуты. Вообще они определили, что очень странно воспринимают время в присутствие друг друга). На Спектора вдруг находит вдохновение, возможно именно то самое, что поматросило и бросило Горушку почти час назад, и он её безбожно перебивает: — Но муза то меня бро… — А мог бы я вдохновить тебя… Скажем… — он не столько неловко запинался, сколько именно подбирал нужные слова для корректного выражения мысли. Его голос никогда не звучал, пожалуй, как наиболее уверенный, но всегда был громкий и спокойный, немного задумчивым — Делая то, о чём ты пишешь? — Щекоткой всмысле? — на лице девушки вновь проявилась та глуповатая, неверящая улыбка. — Да, — а молодой человек тепло заулыбался в ответ, смущая и глядя в глаза — Если ты не против, конечно. — Да нет, я… Я всегда и рада — дама чуть пикнула, когда кавалер ловким движением перевернулся, уместив её под собой и беря в свои руки все властвования (и чуть не свалившись с кровати, благо она была большая) — Я скажу, если будешь сильно. И вот, Спектор уселся на бёдрах Горушки, заискивающе поглаживая её бока. Руки девушки зависли над грудью, как будто готовясь себя защитить в любой момент начавшегося покушения, но на деле она обычно подвергалась щекотке любимого с максимальной радостью и покорностью (по крайней мере в начале, дальше подключалась непроизвольная реакция тела). — Всё хорошо? — зачем-то интересуется парень, всё же приятно окружая словестной свободой и не спеша с активными наступательными действиями. — Да — немногословно отвечает Горушка, вслушиваясь в ощущения и слова, приходящие на ум. Твёрдая рубашка с китайским принтом «Атаки Титанов» же потихоньку поползла вверх, открывая животик и бесстыдное отсутствие бюстгальтера (но не полный вид обнажённой груди и лишь две мягкие складки, так интереснее). Пальцы бережно и неспешно заводили по мягкой коже, пока приходя в движение лишь усилием всей руки, а не фаланг. Автор же чуть прикрыла глаза, поёживаясь и уже невольно хихикая. Было приятно и тепло, и вот, пальцы постепенно начали двигаться и сами, кружа по часовой стрелке кольцом вокруг животика, и немного сгущаясь у пупка. Не проигнорировал Спектор и любимое место пассии: низ животика, что будоражил обоих и чувствительностью, и какой-то интимностью, как-бы заканчивая территорию живота и обозначая уже более личное и укромное местечко, но не такое открытое и очевидное, как сама промежность (хотя она постыдно интриговала не меньше). Гори чуть прогнулась, рассыпаясь тихим робким хихиканьем, схватившись за кончик рубашки и потянув его вниз, пытаясь закрыть щекотливый участок и тут же встретив на запястье мягкую большую ладонь, услышав последующее томное «Нет, нет, нет» (в голове так и всплывал шаловливый смайлик из мессенджера, который часто использовался для передачи такой же интонации в ролевых переписках со Спектором). И всё же он не выдержал и оставил быстрый, ласковый поцелуй на мягкой коже, что отозвался практически электрическим разрядом от этого места, распространившегося кольцом по всему телу, как блинчик на воде, вызвав шумный удивлённый вздох. Этот звук сильно смутил Спектора и заставил прерваться, ненадолго отвернувшись и помотав головой, также прокашлявшись. Пальцы зависли ненадолго, но направились выше, оставляя так смутившее место до лучшего мгновения. Они отправились на исследования немного выпирающих рёбрышек, волнуя и поскрёбывая их. Ручки Горушки так и тянулись прикрыться, но возвращались на исходную позицию даже без помощи любимого, лишь от желания продолжать данное мероприятие и лёгкого возбуждения. Она чуть переворачивается, визуализируя и запоминая образы. Хотя они не визуальные а какие-то… Трудно объяснимые, лучшее описание — тактильные. При этом запоминаются не просто ощущения прикосновений, а больше отклик тела и той укромной части души, которая тревожит Горушку при щекотке этим… Странным удовольствием, которое не всегда можно назвать сексуальным. Этот очень личный и близкий контакт, если бы более мягкая формулировка утоления тактильного голода имела название как нравственное переживание, как эпитет или какой-то изощрённый фразеологизм… Тогда бы у Горушки не то чтобы было больше читателей в профиле, но скорее… Чувство завершённости и совершенства в творчестве, точное понимание разницы между эротической беллетристикой и её работами. Нет, в прочем. Эту разницу она если и не понимала, то определённо для себя нашла, просто назвала как сумела придумать и успокоилась: порно истории, которые Гори называла именно этим словом, сосредотачивались в основном всё равно на сексе на уровне первоначальной идеи. И касалось это не только историй с щекоткой на малообитаемых сайтах, посвящённых именно эротической литературе: какая бы «метка» не стояла, главным был процесс секса, трения гениталиями. И девушка не находила ничего плохого в них, это такой же способ расслабить натруженный мозг и иногда тело для других людей, простых и таких же, как она сама. Истории Гори были схожи с ними раскрытой темой секса, но для неё самой были выражением её тайного чувства. Её удовольствия и её стыда, её тепла и её слёз жажды и уюта, её попыток себя понять. Любой персонаж в историях девушки, будь он оригинальным или же происходил из существующего произведения, стыдливо поднимая над головой метку «ООС» или «Частичный ООС» — он перенимал её черты и её чувства, испытанные, испытываемые, предполагаемые для испытывания в будущем. В какой-то мере каждая история про щекотку в профиле Гори была немного про её саму. Чувствуя, как Спектор начинает гладить её ножки, она обращается к самому нутру своего сознания, к сердцу. Она уже не столько ищет неуловимое вдохновение, сколько вновь неустанно, с идентичным первоначальному своему восторгом и волнением изучает внутренность своей личности. Хотя снова я ошибаюсь, это скорее внутренность не характера, а чего-то неуловимого, за его пределами. Сущность своих ощущений и бессвязных ассоциаций. И разум осязает что-то спокойное и уютное, статичное или малоподвижное, очень тёплое, если бы это можно было физически потрогать. Подключается визуализация, пусть сознание уделяет ей не очень значительное внимание, да и не сразу: перед тёмно-телесной пеленой закрытых век предстаёт словно сгенерированная нейросетью толи иллюстрация, толи невнятный фон каких-то деревянных изделий без чётких границ, сливающихся друг с другом и заполняющих всю область восприятия визуального образа. Разум также вспоминает не столько тихий звук трения одного деревянного кубика о другой, сколько ощущение от этого звука — чистое умиротворение, спокойная обстановка. Тёплая вода и ощущения от неё. Комфортный запах чистой комнаты. Пальцы щекочут совсем не торопясь, больше гладя подушечками мягкие стопы. Иногда они мягко мнут пальчики, чтобы снова вернуться к поглаживаниям или помять уже саму стопу. Всё это дело повторяется с другой пяточкой, концентрируется на обеих сразу. Сердце питается этим комфортным ощущением, иначе его не назвать. Если бы его можно было коснуться, ощупать должным образом, оно бы напомнило, может быть, и песок: точно также плавно оно наполняло сердце, занявшее, кажется, всё нутро туловища, умещаясь в каждом свободном дюйме. Сила его нарастала, иногда волнами волнуя тесное для него, не смотря на размеры, сердце, то и дело просыпая струйками чувство. Или же струйки чувства не были воображаемыми? — Ты плачешь? — вдруг обеспокоенно спрашивает Спектор, останавливаясь. Горушка не в том состоянии, чтобы достойно изъясниться, и вместо этого лишь отворачивается, всё-таки громко шмыгнув носом и пряча лицо. Спектор немного напуган, не зная о сложной работе, произошедшей в дуэте сердца и разума юной девушки — Так, тихо, тихо, всё хорошо, я остановился… В тёплых объятиях, преисполненная уже доверием, Горушка плачет открыто, негромко и обхватывая руками любимого. — Извини — почти шепчет Спектор, виновато целуя светлую макушку. — Это… — едва ли произносит Гори, прилагая усилия чтобы управиться с дрожащим от переизбытка чувств голосом — Это не ты… Всё… Х-хорошо… Т-шка… Уловив сбивчивое объяснение о загадочной для читателя «Т-шке» (для них же краткого названия для всего этого эмоционально-уязвимого к щекотке состояния Горушки), Спектор успокаивается и просто чуть крепче обнимает своё маленькое солнышко. И Гори жмётся в ответ, тычась носом в широкую и твёрдую мужскую грудь. Она понимает, как переполняюще-спокойно и хорошо в этих объятиях, чувствовать эти большие руки того человека, которому максимально доверяешь. Который может увидеть тебя с любой стороны, даже с неизведанной тебе самому, и в ответ на открывшийся ему неоднозначный ракурс профиля личности лишь обнимет, иногда без слов, но успокаивая одним своим мягким и аккуратным движением. Они остаются в таком положении какое-то время, рамки которого им не удалось уловить. Ребята просто нежились, чувствуя друг друга и лелея это чувство, едва ли не задремав. И вдруг Горушка аккуратно встаёт, и Спектор отпускает, аккуратно и обеспокоенно всматриваясь в заплаканное лицо. Гори утирает остатки слёз (не без их остатков под носом) и робко смотрит на любимого с улыбкой: — Я знаю, что мне написать… Кажется…