Ab imo pectore

      Ран хрупкий, как цветочек. У него волосы вьются, кончиками в завитушках приподнимаются и щекочут. Ран может от неожиданного нежного касания замереть и внепланово покрыться бледным рдением. Он смеется игриво и опасно, фальши не распознать, но с Риндо он смеется смущенно и тихо, опуская глаза.        Это не в привыкании дело.       — Ты… Такой разный каждый день… Это меня удивляет…        Это не в удивлении дело, аники, родная хризантема.        У Рана родинка меж лопаток, и засосы небольшие поставлены ртом аккурат вокруг, словно лепестки колокольчиков. У него брови светлее волос и ресницы темные. Губа верхняя тонкая, нижняя тоже, но на ней природный разрез ровно посередине, углубление, и Риндо в удовольствии себе не отказывает никогда – устами, которые смочены слюной, мнёт это очаровательное явление, кончиком языка играется. Чересчур сильно иногда всасывает, так, что синяк огромный под губой остается.        Риндо любит вглядываться пристально в трепет век на фоне восходящего солнца из окна. Любит ниточку слюны в уголке рта слизнуть горячим языком, всё равно не проснётся. У Риндо кожа темнее, когда у его розы она белая, как редкие снежинки и сладкая, как взбитые сливки. И маленькие волосики на висках и на лбу, у самых корней, любит он поглаживать, а под кожей пальцев венка бежит. И тогда нежность клубится в сердце, грозит одним судорожным вздохом сломать рёбра, да так, что разлетятся. Он прижимается носом в тонкие ключицы: съел бы его давно, но от резких движений проснётся ведь. Аленький цветочек должен отдыхать сколько желает…        Любимая привычка тоже есть у Рана, и Риндо приноровиться к ней старается, но не выходит.        Ран сзади подходит, правую руку Рина задирает высоко и целует в молочное мягкое место, прямо над подмышкой, совсем чуть-чуть места остается. Острым носом своим прижимается, пока Риндо вырваться пытается.        — Я не помылся ещё, Ра-ан, там же грязно… Давай в другом месте… — Ран на слова эти только ниже спускается и держит руку заботливо, но крепче, чтобы губами впечататься именно в то грязное место и языком лизать, скулеж младшего вызывая.        Ран сзади подходит, волосы Рина ворошить начинает, будто выискивая точку свою, только ему понятную, каждый раз новую. И оставляет укусы на коже головы, грудью прижимаясь к спине, бёдрами к бёдрам, руками длинными талию обхватывая. Пальцами ребра поглаживая.        Ран сзади подходит, большую футболку Рина поднимать начинает, чтобы до трусов добраться, сесть на пол и расцеловать кожу прямо под ягодицами, эти нежные складочки, вызывая новый скулеж младшего.        Он снизу смотрит потом большими глазами, Рин поклясться может, что видит каждую крапинку и золотую ниточку в родной радужке. Приходится много целовать его в нос: как-то надо благодарить хитрого кота, который на пол тут же утягивает, ему всё равно где. Подлиза.  Ран — подтаявшее на солнце мороженое Ран — свежая роса Ран — прохладный ветерок в жару июля Ран — запах пшеницы и выпечки Ран — ленивое утро, когда не нужно никуда спешить Ран — любимый ягодный чай Ран — самое нежное воспоминание  Ран — весна…        — Ты воняешь пизже, чем новая книжка, — однажды проговаривает Риндо небрежно, за реакцией исподтишка наблюдая.        — А с тобой кувыркаться и сидеть рядом прикольнее, чем крутиться в моем кресле, — кресло – это идиотская Ранова слабость: часами может по комнате в нём гонять. Как маленький. Он улыбается насмешливо, а на щеках пионы расцветают, розовые.        У Риндо наглая ухмылка и глаза нахально равнодушные, а уши и переносица наливаются красным – собственная его идиотская слабость.        Засосать бы Рана.        Любят они любить друг друга по ночам. Нет, любят они любить и днем, и ночью, но сизая темень атмосферой особенной обволакивает, дымкой туманит, обособляет от всего несуществующего мира, нужными темными чертами подчеркивает фигуры именно после захода солнца. Риндо жарко. Риндо горячо. Риндо кажется, что мир навсегда завис.        Ран серебристый, как луна. У него кожа искрится, словно ночное небо, или море, или снег. Волосы его шелковистые разметались, за них можно к поцелую притянуть эти губы раскрытые. Он податливый и беззастенчивый, хотя и делает ужасно невинное лицо. Когда Ран расставляет ноги, сгибает изящно коленки острые, подхватывая их своими не менее изящными руками – кажется, член заливает цементом изнутри. Кажется, Рин будет делать брату хорошо снова и снова, смотреть со стороны, пальцами глубже проникать, и, так же, как и сам аники такое вытворяющий, пальцы эти лизать.        Его запястья обхватить необходимо, когда Риндо входит размашисто, и расставить широко по сторонам эти длинные руки. Чтобы не закрывал ни глаз, ни рта. Чтоб смотрел своими зрачками и радужками прямо в его. А он их вытаращивает и что-то промолвить пытается, но дыхание у нежной сакуры сперло; Риндо гладит лицо бархатистое, и ему скрипеть зубами хочется, потому что Ран сразу же щекой приникает к ладони и трется котёнком, ресницами опущенными пуская тени в виде паучьих лапок. И после такого, кажется, не будет ничего более откровенного, но глаза – зеркало души. И их взгляды сталкиваются вновь, и каждый раз, как в первый.        Смотреть так — разве это возможно?        Как будто стрелу Амура кто-то вонзает снова и снова, как будто их любовь ещё не на том самом уровне.        Трахать Рана, кажется, смысл жизни Рина. Он все силы свои скопленные отдает брату, закинувшему щиколотки свои худющие на шею Риндо: словно нагрузки ему и так мало. Смысл этой бесконечно короткой реальности – слушать, в какой момент громче кричит и стонет длинноногий Ран, и именно в эту сторону долбить. Смысл жизни – смотреть, как в любимую дырку эту входит член все глубже и глубже, как яйца с размаху ударяются о костлявые белые ягодицы, как красиво выгибается плоский белый живот.        Любовь это — резко повернуть на бок Рана, и со всей силы проехаться внутри, по горячему проходу, глядя, как в мощной судороге вздох брата прошелся, и как глазенки закатил.        Ужас. От такого зрелища сердце гремит ещё больше, громче и больнее.        Риндо ноги-палки его обратно откидывает, с рыком натягивает зад на член до упора, до звездочек в собственных глазах, руки мускулистые рыщут в поисках лебединой шеи. Он губами своими в тонкие вгрызается: зачем творишь такое, аники, Риновый четырехлистный клевер?        А Ран словно ждал: он в ответ не менее страстно грызется, языком до глотки достать пытается, и все лижет и лижет, иногда зубами постукивает – Риндо темпа ощутимо прибавил, и хлюпанья с чмоканиями неожиданно гармонично смешиваются с долгими мычаниями, иногда высокими вскриками.        В нём узко всегда невообразимо. Одно мгновение с ним стоит много тысяч лет. С Риндо десятый пот лезет, но прекратить невозможно, силы прибавляются будто, и с каждым взмахом тонкого таза навстречу, с каждым вздохом старшего их все больше. Ран уже кончал со стоном громким раза два, и захотел ещё: просто подполз и насел, маяча сосками бесстыже. Кожа у него горячая, пахнет от природы их неразлучным детством, одеждой их тогдашней и свежеиспеченным хлебом. Риндо разворачивает его задом, расталкивая колени. Удобнее и сам угол, и прижаться, обнимая это недоразумение, легче, и спинка тонкая, подкачанная, как у акробатической танцовщицы или балерины. И пахнет жизнью.        Они изнуренные даже в душ не сходят, так и будут лежать сырые, пытаясь сплестись голышом в кожаный клубок. Сперма Рана на подбородке младшего, да и на всём его теле, сперма Риндо по простыни и на одеялах разбрызгана.        — Может, ещё? — улыбается Ран, растягивая красные губы, распухшие и… милые…        — Сука… — Риндо честно пытается отыскать силы, чтобы продолжить, но даже поцелуй смазанным выходит, глаза слипаются. — Не, я устал сегодня. Спи уже, ненасытный какой стал, — ворчит.        — Ты сегодня снова был другим, Рин… Разным… Это меня удивляет, знаешь.        Он кульбиты сердца пускает своим скромным шепотом, нежность всю Рину возвращает: можно и погладить по слипшимся волосам. Можно лицо мокрое обвести ладонями. Можно снова интересную нижнюю губу всосать и даже так и уснуть, посасывая ту, как соску.        Ран же делает почти то же самое в ответ: елозит пальцами в прядях светлых, их аккуратными кончиками дергает хрящики ушей, мочки, отстраняет от себя этот пылесос ходячий, и губы ровно по контуру очерчивает – красивые больно и пухлые, но не слишком. Их мять прикольно и кусать, на них ранки смотрятся эстетично, и их зализывать охота, или чмокать лениво.        И в глаза пялиться тоже прикольно, если хочешь ощутить, как всё вокруг расплывается.        Когда усталость и сонливость вовсю орудуют в теле, цветочек ещё ближе подаётся, шуршит, пытаясь поудобнее устроиться, длинные конечности накидывая на Рина, вклиниваясь ими меж Рина, ласково оплетая ими Рина. Непонятно, как этот ластящийся хорёк, слишком нежный и душистый, вообще Роппонги смог заполучить. Риндо руками крепче прижимает, чтобы перестал уже барахтаться аники. И чтобы не ушел никогда, лисенок злобный – ключицы и шею кусать вдруг удумал. 

☆*:.｡ ☆*:.｡☆*:.。

      — Я смотрю на следы и вижу, как ты приближаешься: сквозь все туманы и невзгоды твои дорогие, помятые штаны всё равно спешат ко мне. Без тебя, мой дорогой и любимый, я бы не смогла видеть, слышать, чувствовать, думать и даже жить, — читает негромко вслух. — Я так люблю тебя, что никогда в жизни не позволю нам разлучиться хотя бы на ещё одну ночь. Это как молить бурю о пощаде и стареть одной, без тебя…        — Ну-ка, дай… — Риндо вырывает из рук листочек, продолжая читать, хмуря брови свои выразительные. Каллиграфические кандзи рассыпались перед глазами. — Я хочу поцеловать тебя сзади, там, где на шее начинаются твои волосы, а после – усыпать поцелуями твою грудь. Я люблю тебя, и я даже не могу передать словами, как сильно. Больно думать, что я умру без твоего ведома. Ты должен попытаться почувствовать, как много всего я делаю, какой потерянной и несчастной я стала, когда ты ушел. У меня даже не осталось сил ненавидеть этих проклятых людей вокруг…        «Никто не имеет права жить, кроме нас. Они загрязняют мир вокруг, наш с тобой мир, но я не могу их ненавидеть, потому что безумно хочу, чтобы ты вернулся, как можно скорее, мой любимый» — мысленно дочитывает Риндо, в недоумении поглаживая свою почти зажившую скулу.        Риндо по натуре своей нежности любит, но чрезмерные сопли и вату презирает. Риндо украдкой на брата посмотрит, когда тот потянется книжку с полки высокой достать, либо, капюшон напялив, на балконе спиной к перилам торчать будет, дымя сигаретой и ползая неспешно глазами по экрану телефона. Риндо позорно краснеть будет от любой такой картины, словно школьница, и следующим же днём полезет в поисковик: как правильно в чувствах признаваться?        Самых важных три слова. Ему думалось, зачем? Ему думалось, они и так вместе всегда. Ему думалось, всё же и так ясно.        Ему подумалось, скажи вдруг Ран эти слова, и его мир разлетится на атомы от чего-то, что любые сопли розовые и вату во много раз превысит. Ему подумалось, скажи хоть кто-то Рану эти слова раньше самого Рина, и мир к черту перевернется. Говорят, у этих слов сила волшебная.        И сказать их, оказывается, было невозможно сложно.        — Что это? — машет листком перед острым носом старшего, в горле ком плотный оседает. Тот даже не смотрит в его сторону, на диване сидит смирно и пялит в телевизор. Уставился в очень интересную программу о ремонтах домов, даже улыбнулся, когда там пошутили про лестницу. Смешно же, и правда.        — Письмо. Не видишь?        То, что очевидно, хочется моментально отвергнуть, ведь правда же? Письмо и есть письмо – в них разбираться таланта не нужно. Любовные письма свои строчки почти выкрикивают, пахнут самой любовью, горячей и даже душной, в ней не место лишним.        Рин осень ненавидит всем сердцем, увядающая и серая пора словно жизнь в нём останавливает, тоске развиться помогает, мысли странные порождает, силы высасывает.        Ран в последнее время ходит куда-то и приходит с этими листочками. Ран всегда на своей волне, он идёт мимо людей, их взглядов и не обернется ни разу, потому что не заметит, потому что неинтересно. Когда дверь в квартиру открывается и когда Рин все эти дни опрометью к щели бегает и вслушивается, запах горький щекочет ноздри, пока брат старший мимо ковыляет с желтоватыми листками. Запах удушливый, по-унылому терпкий, запах ссыпающихся листьев, промозглого ветра, сухой травы под ворот толстовки черной сочится, и панически забыть в тот же миг всё дурное хочется, оставить и смириться с рановым поведением. И прижаться привычно к его сутуловатой худой фигуре.       — От кого? — Рину хочется открыть окно нараспашку, потому что в одной футболке душно. От наплывшей невыносимой духоты колени и руки подрагивать начали, дышать труднее становится. В глазах бабочки плывут, все как-то кругом идёт.        — От девушки, — пожимает плечами Ран, продолжая следить за ремонтом в телевизоре.        У него у уголка миниатюрного милого ротика корочка ранки, темная такая. У него волосы растрепаны ужасно и, кажется, не причесаны ещё со вчера. Его светлая ровная бровка рассечена, а глаз один слегка заплыл.        Когда человеку что-то очень дорого, со временем это становится ещё более дороже, ценнее. Болезненнее терять. Договориться с проклятой судьбой хочется, торговаться за свое счастье, предложить собственные годы жизни в обмен. Либо перед глазами всю оставшуюся жизнь обрывки моментов будут саднить глубоко. В самых недрах того, что человек называет «душа».        — От. Какой. Девушки, — сипло чеканит, руками упираясь по сторонам от брата, нависая угрожающе. В груди болит, тоскливо ноет и всё раскалывается от этой мерзкой духоты, и пальцы на обивке дивана сами сжимаются гневно.        Риндо вообще внезапно вошел в гостиную, просто хотел толстовку свою, случайно забытую, из-под загребущей лапы старшего вытащить: тот уже стремительно тянул к ней свои грабли через весь диван.        — Тебе-то что? Тебе такое не будет интересно, Риндо, — вскидывая брови, заявляет, напрашивается на глубокую трещину.        От жары голова раскалывается. Да все раскалывается и давит. Даже в пальцах слабость, нужно бы окно открыть уже. Но слабость заразительна, она по всему телу разостлалась, удобно выливаясь в руки, чуть не заставляя падать на аники – даже с места не сдвинуться, не то что окно открыть.        Его собственные высохшие от душняка губы пытаются выдавить хоть что-то, глаза бегают по родному с рождения лицу, непривычно пропитанному равнодушием. Равнодушием, которого не было на его смазливой, вообще некрасивой роже целых недели две назад…        Как будто недель тысяч две назад. Нет, год? Век?        В горле пересохло от жаркого воздуха, в животе тяжко ухнуло – голоден, наверное, но есть не хочется точно. Подташнивает Рина тоже от жары.        — Ну если тебе так уж интересно, могу рассказать, — начинает небрежно говорить Ран, отчего вздрагивает Рин. — Это письмо написала Зельда Фицджеральд своему мужу. Помнишь, мы фильм смотрели с ДиКаприо? Он как раз по книге Фицджеральда, и это ему написано письмо. Ну, то есть, этому автору, — вертит он этой бумажкой, улыбаясь криво и косо. — Они безумно любили друг друга. А срались просто пиздец.        И Ран напротив смотрит прямо в моргающие недоумением и растерянностью глаза мутноватые, но тоже сиреневые. На бледном лице.       Риндо в детстве переносил плохо всякую болезнь, лежал в постели долго, мучительно, с высокой температурой. Он кашлял надрывно, пока Ран целовал в щеки – старший болел редко и не заражался. Риндо низким баллам за тесты расстраивался и запирался в ванной надолго, с глазками красными выходил, и Ран снова расцеловывал потерпевшие щеки. Риндо над умершим котенком плакал больше месяца, просыпался с дрожью по ночам, все потому что привязался за крошечные деньки намертво, и Ран в объятиях сомнительных тискал мелкого, снова и снова целуя щечки и не только.        Ран все это помнит. Каждую детальку и подробность.        — Ты похудел ужасно, Рин, — по телу младшего прохлада долгожданная струиться начинает, вводя в изнеможение руки, ноги, и даже голову. Ран оставляет быстрый колючий поцелуй на щеке, и у Рина окончательно батарея садится – это выше сил его. За пару мгновений, на сотни лет растянувшихся, все худшее в сознании его оголилось. Всё в одиночестве тотальном доверху наполненное наружу вылилось.        — Ты чертов ублюдок, Ран… Нахуя так делать? Ты специально вслух читал? Я чуть ласты не склеил…        — Рин, не плачь, малыш…        Риндо так говорить не должен. Не должен бояться: с таким чудиком, как он, никто больше возиться не сможет. Не сможет знать чувствительные точки, кое-каких методов поднять настроение, а его ещё понять надо уметь, любимых фильмов и предпочтений в еде. Тупых замашек и бесяче неоригинальных вкусов в одежде и фильмах. И фантазий о белье. О волосах. Знать, что осень или мокрый февраль – нелюбимая пора. Что любит, когда аники одевается в кимоно или летнюю юката: он в такие дни много молчит, пристально, как-то по-детски большими глазами рассматривая и репейником прилипая, все норовя каждые пятнадцать минут отсосать…        Когда недели две назад Ран подставляется под удар, кажется Рину тогда, что воткнет он следом арматуру в свой живот, чтобы от брата не отстать.        Взмахи и стоны с дождевыми шлепками тел об асфальт не смогли затмить для Рана каждый тяжелый вздох младшего, каждый его удар и костей чужих выверт. Все шло, как надо, так, как всегда, и это лучшая стабильность. Он наглого лица сегодня не строит. Когда ему хорошо, пусть это видит только Рин; для остальных улыбаться он не будет утруждаться. Телескопка в очередном полете врезается в чью-то рожу, Ран нагибается, по свисту в воздухе слыша, что приближается к его голове железяка позади.        Однако, симфония звуков сбой сегодня дает. Его оружие сзади натыкается лишь на воздух, и ощущение этой пустоты больным спазмом страха пробегает по позвоночнику… Рукам… Подкашивающимся ногам…        Был взмах арматурой. Был смешок того бугая, «крысы». Был Риндо худой родной спиной к врагу.        Ран лишь последнюю мысль о Рине помнит: 

«Никому не отдам. Даже Богу.» 

      Пронзительная боль по всей спине, удар головой об асфальт и темнота.        … — Я просил тебя! Я просил! Почему ты всегда лезешь вперёд меня?!        — В тебя летела арматура, Рин, ты её не видел, — шепчет сипло. — Она сзади была.        — Я что делаю, когда вижу что-то сзади? Я тебе кричу. Ты тоже можешь мне крикнуть!        — Но…

"Ты бы не успел отреагировать, балда…"

      — Или оттолкнуть! Или, на крайняк, просто въебать тем, кто сзади! 

"Даже, если надо… убить…"

      — Я мог тебя задеть…        — В итоге, задело тебя! И что теперь делать?! Нахуя подставляться? — Риндо тяжело и громко вздохнул, раздражаясь, нервничая всё больше и больше. Ему до ужаса неприятно. — Бля, ты мог даже просто на меня сверху упасть!        — Ага, чтобы нас обоих раскрошили?        — А лучше, чтобы только одного?

"Лучше, чтобы тебя, Ран?.."

      — Конечно.        — Ну да, — Рин отворачивается, стягивая кофту через голову. — Ты как обычно. Только о себе думаешь.        Он не успевает откинуть кофту на пуф, как его прикладывают лопатками к стене холодной.        — Что значит… «как обычно»? — с расстановкой в слогах, спрашивает, и тихое бешенство бушует в его глазах тусклых.        — Твою мать, да ты всегда так делаешь, всё по-своему, — говорит прямо. — Боишься, что не справишься с утратой? А знаешь, мне было бы так же плохо… даже хуже, чем тебе, дебил, — отталкивает Рин, яростно поблескивая влажной оправой очков. 

"Эгоист"

      На фоне звенит приглушенно шум дождя и ветра, изредка бушующего своей стихией. Глаза друг против друга, усталые, злые и мечут молнии. Ран так вообще – только в лифте в себя пришел и дышит сейчас от напряжения надрывно.        Он обмякает, руки повисли, лицо поволокло апатичной усталостью. Кряхтя, отстраняется и плетется в сторону ванной: мокрая кофта его липла к спине, точно туда, где должен был остаться болезненный след от удара железкой. Заметно, как он старается держать её прямо, чуть растопырив руки и выгнув длинную шею, на которой багровые следы круглые из-под ворота виднелись. С прошлого раза их.        — Иди сюда, — злобно и против воли вырывается.        Риндо раздражен. Готов сам убить брата. По ебалу страшному ударить, зубы выбивая. Кости рук и ног сломать и раздробить, суставы немыслимо изворачивая. Выдерну лопатки, думает Риндо, осторожно снимая в ванной верхнюю одежду с Рана. Пополам сломаю долбаный позвоночник и вырву с кожей, думает Риндо, заранее специально отогретыми ладонями отлепляя сырую футболку от раны на тонкой спине с ямочками над самым краем брюк. С корнями волосню выдерну и подожгу – Риндо косички вперёд укладывает, в голове мимолетно отмечая, что кончики у тех от дождя снова завивались, даже короткие волоски-завитушки под затылком; обрабатывает долго рану длинную, поддувая зачем-то.        Закрыл склянку, сложил остатки бинта, глазами пробежался по тощему телу, проклиная этот день. Ни разу даже не обернувшись, покинул молча комнату. Ран его не останавливал.        Они закрылись ото всех. Дела безбожно повесили на правую руку свою, впрочем, весьма надежного паренька. Тот наткнулся на одну «крысу», недавно присоединившуюся к криминальной жизни Токио. Какие-то слухи насчет братьев, угроза облавы, вытечка небольших суммок денег – Тсукаса был в праведной ярости и просил главарей разобраться с проблемой и срубить её на корню: «крыса» грозила жестокой расправой над Хайтани, которые не заслуживали управлять кварталом…        — Я не плачу, придурок.        — Я вижу, — улыбнуться силится, вот только соскользает весь глянец Рана, которым окутан он был во весь период их ссоры, в издевательство младшему будто. Или Риндо это казалось?        Ран не сияет. У него скулы острые, губы коростой прозрачной поползли, под глазами тени темные пролегли. Это не учитывая ушибленного края губ и глаза, немного поджатого.        — Эти листочки… На них на всех вот эти послания написаны? Это же всё чужое, не от девушек?        — Нет, это моё, — вытирает слёзы с лежащей на его коленях головы. Потом передумывает и начинает тянуть это тело к себе. — Я нашел самые лучшие письма, чтобы потом… Ой, — притворно прикрывает рот.        — Что потом?        — Переписать их тебе, конечно же. И подкинуть под дверь. Вообще-то, я и сам мог бы сочинить, но это, согласись, лучше же.        — Лучше, это когда ты не пытаешься самовыпилиться.        — Я думал, мы сейчас будем мириться…        — Мне было больно, Ран. Я чуть не охренел один в комнате, — грустно шепчет, усаживаясь боком на коленки чужие. — Ты лежал без сознания, прямо передо мной, на асфальте, под дождем. Я всех там разнёс, чтобы не приблизились. Так легко дал себя покалечить, дурень.        — А ты разве не сделал бы то же самое?        — Я бы сначала подумал, что ты будешь сильно злиться.        — Я не думал в тот момент, Рин. Я просто хотел, чтобы он тебя не ударил.        Его голос наполнен был старостью. Прошло не две недели, а много лет. Рину неприятно. Это не детские игрушки, это не видео, не фильм, не спортивные бои.        — А я теперь очень хочу, чтобы ты больше не строил героя.        — А я хочу, чтобы ты хорошо поел и дальше улыбался, как всегда.        — Хочу, чтобы ты прочитал мне эти письма. А то я напридумывал из-за тебя.        — Хочу сделать это и могу прямо сейчас, хочешь?        — Только если обещаешь не делать так больше. Обещаешь? Ран? Обещаешь же? — без надежды глядит в блестящие глаза напротив: один здоровый, другой заплывший, оба смотрят болезненно тоскливо.        Ничего он не обещает.        Риндо думает, что есть и улыбаться давно не хочется. Риндо думает, рано или поздно, это окажется последней выходкой Рана. Нужно беречь себя тоже. Ты ведь чей-то смысл жизни, маленькая пестрая фиалка Ринова.        Мириться это у них не как у всех.       Их первая близость произошла, когда Рину двенадцать исполнилось. В тот же день ссора небольшая случилась, и старший уступать совсем не желал, называя брата чертовым предателем. Рин губы поджимал: день рождения же! Как аники может так, когда младший всего лишь получил цветочки от одноклассницы?        Ран их выкинул. Нещадно прошелся шлепанцами по бутанам толстым, пышным. Долго, с особой злостью и обидой. Хруст и хмурые брови старшего отдался в груди больно, взгляд цеплялся за нежность, выкинутую в мусорку. Тогда Риндо подошел к брату и крепко обнял того, лбом к груди прижимаясь.        — Прости, аники. Если чувствуешь себя таким же поломанным, как эти цветочки, то прости. Прости, если всё из-за меня.        Его желудок и легкие гулко бились и тряслись, что-то неожиданно заставляло радоваться в глубине сознания Риндо, он запах брата сильно вдыхал. Талию тонкую прижимал к себе крепче, только чтобы не злился и Рин-Рином звать продолжал. Только чтобы пальцами себя касаться позволял и дальше.        Ран оттаял. Всегда так. Ну он же не по-настоящему злится.        — С днём рождения, Рин-Рин, — и протягивает букетик горечавки. У цветочков бутоны небольшие, хрупкие, стебельки тонкие, Риндо в вазочку миниатюрную прилежно ставит их. Позже, в книжку каждый цветочек запихает и оставит навечно рядышком. Они теперь как будто бы ещё ближе, братья эти.        Его Ран за собой тянет. У Рана комната большая, и кровать вместительная, с большим ворохом покрывал. Ран усаживает его на себя, впритык, уже повзрослевшего, двенадцатилетнего, называть Рин-Рином стыдно. В глазах решимость и преданность: только Ринни, со своей челкой светлой и пучком, никого больше. Первые чмоканья робкие как шаг в бескрайнее небо – губы сладенькие, мягенькие, дрожащие. В неумелом и нелепом ритме Ран выцеловывает их, думая, что любую девчонку опередил ещё лет в восемь, когда наконец заметил на себе тот самый взгляд. Такой мелкий был, а уже ушки краснели.        Рану мало. Всё и сейчас, чтобы наверняка – знает мирские правила, уже взрослый. И высовывает свой откровенно стоящий член из спортивок, чуть отрываясь от младшего. Знает, что тот не впервые лицезреет, щель через нарочно оставленную открытой дверь в ванную никто не отменял – его тело буквально жгло от взглядов мелкого. Риндо и сейчас глаз не отрывает, за своим тянется.        Они быстро и хаотично двигают руками, стоны свои высокие не скрывая, зрительного контакта не разрывая. Не по отдельности друг другу дрочат, а вместе, приложив один к другому, так, чтобы природная смазка была общей, чтобы финал был общий. Это их первый раз, первый раз Рин такое испытывает, первый раз он вот так бесконтрольно уже бёдрами навстречу двигает, так хорошо. У Рана слюнка свисает с нижней губы, они одновременно к ней языками случайно прикладываются, и у Риндо челюсть сводит от жгучести странных ощущений. Хочется ещё языка. Больше действий рук. Больше цветов в вазе. Больше Рана. Его объятий, больше его красивых стонов, больше его застывшего в удовольствии лица. Больше, больше, больше.        Это их первый раз. Это их способ мириться. До сих пор, кажется, ведь Риндо, отодвигаясь, стаскивает Рана, скидывающего распечатанное любовное письмо на пол, с дивана. На руки подкидывает, как принцессу, носом утыкается в уголок ротика потемневший, покрывшийся корочкой, и в комнату направляется. Ран, как обычно, сверху сядет, ногами талию обвивая, изо всех сил прижимаясь, даже двинуться, бывает, трудно. Но в глаза смотрит неизменно внимательно, ловя блики сиреневые и ощущая братика под костями рёберными.       Они целуются с зубами, больно, до крови. До оторванной корочки ранки. Царапаются ногтями, Риндо ладонями сжимает его спину, но тормозит, когда слышит шипение. В согнутых локтях намеренно сильно сжимает шею Рана, за плечи резковато дергает. Бёдра, окинутые вокруг собственной талии щипает, пальцами впиваясь. Вперед ладони упирает, сжимает грудную клетку и целует яростнее. Даже вдохнуть и глоточка воздуха Рану не дает. Примерно так же Рин не мог вдохнуть, когда уставился на тело старшего, беззащитно распростертое на дороге.        А Ран просто счастлив, ведь Ринни дома. Сидит здесь, тёплый и живой, вкусно пахнет, синяки уже прошли. У него волосы светлые и топорщатся, как у цыпленка. Он в них небесные мазки светло-голубые оставил, теперь он ещё милее кажется, солнышко, но об этом ни слова. Он краснеет от проделок Рана, смущается до сих пор всех ласк и нежностей. Его руки сильные, самые-самые надежные, ему нравится обниматься и, особенно, класть кисти на талию старшего, к плечу подбородком прижимаясь. Смех у него самый обворожительный, глаза улыбаются, трястись забавно начинает, и сразу весь он как-то живее становится, хоть век пялься: Рану хочется в такие моменты на запись ставить, чтобы пересматривать.        Ссоры с ним подобно харакири совершать. Рин принимает все ужасно близко к сердцу, про обыкновенную нужду в еде напрочь забывает, дурачок. Его обижать не хочется, потому что трещит что-то внутри, когда мелкий из ванной выходит, глаза волосами прикрывает, в комнату плетется. Как в детстве. Мириться с ним самое важное на свете дело: когда он льнет с каждым разом всё доверчивее и преданнее, когда всю перенесенную боль невербально рассказывает, показывает и, непременно, в конце концов, прощает. Малыш, ещё не вырос даже толком-то.          У него родинки на ногах и под ягодицами, Ран любит целовать их, языком мокрый след оставляя. А ведь эти ножки старший помнит с глубокого детства. Любит делать вид, что не видит, как Риндо исподтишка глазками зыркает, когда старший за книжкой тянется, курит на балконе, волосы расчесывает. Ран был бы не Ран, если бы не творил это специально. Даже спящим умело притворяется, пока Риндо в свете восходящего солнца смотрит, целует, гладит.        Ран любит смотреть, как младший трахает его. Как входит набухшим красивым членом в его дырку, стонет глухо, как при этом сводит он брови и жмурится от ударившего в голову экстаза. У него ещё губы приоткрытые такие красивые, розовые. Риндо очень мужественный: у него пресс ходуном при каждом движении, его сильные бёдра - произведение искусства, а шея крепкая и изящная. Он спокоен и сдержан, однако, властный взгляд не перекрывает каждого мимолетного взмаха, поворота, касания, словно переполненных заботой и вниманием.        У него колом давно стоит, сочится, подрагивает, а он все пальцами внутри двигает, на манер ножниц, сгибает резко в разные стороны, долго рукой работает.        — Рин… Может, вставишь уже, бля-я… а-а-ах!        — Не, хочу хорошенько посмотреть со стороны, ты прям шлюшка, — смеется тихо, другой рукой бока сминая.       У Риндо размеры большие, порвать сможет запросто. Рану на глаза жуткая аллергия просится от такого внимания и такой осторожности.        Время с ним и искра, и вечность; не делится на дни, не делится на земные измерения, а его кровь всегда в ушах стучит своим ритмом: Ран любит к сердцу Ринни прислушиваться, к его дыханию. Это же так сокровенно, особенно, когда тот кончает и когда спит.  Риндо — грозовое небо в мае  Риндо — храм высоко в горах  Риндо — соленые ветер и брызги океана Риндо — заунывная, спокойная песнь кита Риндо — грациозный сверк молнии Риндо — гроздь сирени на фоне свинца Риндо — две жизни в одном сердце, идентичная сперма, глубина души и глаз Риндо — ранова застывшая во времени жизнь, осень… 

☆*:.｡☆*:.｡☆*:.｡

      Неделя прошла в утешительных и ласковых примирениях. Без обещаний, ведь они редко когда выполняются. Без обвинений, ведь это бессмысленная трата времени, да и невиновных среди людей нет.        Тогда Риндо подумал, что точно пришло время.        В последнее время Ран кажется необычайно родным, его черты лица становятся ближе, по-милому мягче. Отчетливее проступают в сердце. Внутри всё сжимается, когда смотрит даже на просто расположившегося в кресле аники, ноги под себя поджавшего. Он не способ удовлетворить свои нужды. Не повод полюбить это окрыляющее чувство влюбленности. Ран глаза вскидывает, отрывается от очередной книги, взглядом прошибает Рина, содрогает ноги.       И вот в этом и дело: когда старший успел залезть и запихнуть себя настолько глубоко в чужом теле, сердце, душе?        Младший слышал о кризисе среднего возраста. Интересно, что за кризис лично у него? В последнее время чувствуется опустошение, какая-то странная меланхолия, взгляд сам собой застаивается на пожилых парочках, едва передвигающихся, но явно осчастливившихся этими моментиками. И дома время стало течь как-то извилисто, то быстро, то медленно.        Рану он старался этого не показывать. Свою необъяснимую тревожность. Не вышло. Он всегда и всё видит насквозь, и поэтому без улыбки глаза вскидывает, сканирует душу. Правильно, если бы старший чем-то терзался, Рин учуял бы за километры, из ядра земли, из другой галактики.        Он подходит не спеша, не спугивая Рина. Он не всё понимает, но уважает. И, самое главное, волнуется. Кладет руки на плечи, тянет в сторону прихожей.        Они гуляют прямо под дождем. Студеная вода сочится по одежде, волосам, лицам. Не разглядеть ни вывесок, ни витрин, ни зонтов, плотный занавес воды скрыл их от людей. Рину нравится. Это успокаивает. Рука Рана надежно держит, и наконец чувствуется долгожданная остановка времени, оно в своем русле. Размытое, бесконечное, как дорога. Вот бы уйти куда-то далеко, шагать прямо, не сходя с пути. И чтобы никто никогда им не встретился. Хочется жить не семьдесят лет, а тысяча.        Время, определенно, подошло. Не то, чтобы Рин придавал значение излишней сахарной болтовне, но ведь люди не женятся, пока их не позовут. Не удостоверятся в искренности, пока не услышат признание.        — Ран. Пошли на свидание.        — Домашнее?        — Нет, но я уже выбрал место. Надёжное, — Риндо останавливается, смотря на свою невыносимую скалу, защищающую от любых невзгод. — Хочешь сходить… со мной? — спрашивает так, словно старший будет выбирать. Руки зачесались в иррациональном волнении.        Как же невовремя просится эта мысль, но Ран нереально красив. До улетучивания здравого смысла и до жара в груди. Риндо проводит трясущейся рукой по влажным волосам.        — Нет, не хочу, — чмокает игриво-звонко в лоб младшего.        Он озорно улыбнулся, капли дождя, создавая ореол, бились о его лицо, ставшее белым, как мел. На нём отчетливо запунцовели щеки, и Рин отчаянно к его губам потянулся за поцелуем, за глупой попыткой оттянуть их бесконечно короткую жизнь.       Лучше бы они умерли вместе в детстве.        Он не спал почти всю ночь, ворочаясь и, в конце концов, направился на кухню, тихо прихватывая с собой один важный подарок. Он там прикрывает рот рукой, глядя с неверием, а потом и вовсе сомневаясь в своей нормальности.        Ночью ощущения и страхи обостряются: младший покрывается мурашками, застывая переживающим взглядом на маленьком металлическом кружочке. Не торопится ли он? Сейчас спит на его кровати его Ран, волосы расползлись, как щупальца, лицо умиротворенное, до раздражения довольное. Иногда появляется морщинка на переносице, это Риндо нравится, мило. Нравится, наблюдая за реакцией, отнимать во сне у этого стебелёчка одеяло, тот всегда сжимается смешно, не просыпаясь, иногда грабастает младшего, будто он – печка.         Нужно, чтобы так было всегда.        Неважно, должны пройти несколько часов или месяц, время течет неизбежно, но Риндо вдруг хочется очутиться в том самом моменте, в завтра. Он сам всё выбирал. Он сам всё представлял.        …Риндо в который раз поправляет ворот белой рубашки, сразу же сверху надевая бежевый свитер. Джинсы не очень облегают, а ещё они очень светлые. Ран как-то пробормотал, что не видел ничего лучше, чем «зад Рина в таких джинсах». Он сзади подходить любит и там же совать руки в карманы, через тонкую ткань ягодицы сжимая. Или шлепать сильно. Или поднимать кофту и, чуть отодвинувшись, смотреть, придыхая про идеальную форму.        Риндо кидает взгляд в окно, к распростершемуся серому горизонту. Как любит Ран, всё в осенних тонах. Как любит Ран, «зад в тех самых джинсах». Время снова искажается, Риндо опаздывает, жутко опаздывает, но слишком медленно опаздывает, слишком спешно.        Риндо из комнаты даже выйти не решается, мнется, оглядывая по новой себя в зеркале. Нигде рубашка не торчит, волосы в маленький низкий хвостик схватил – Ран часто зависает, глядя на заднюю часть его шеи.        Он старше, чем мог себе когда-то позволить представить. В детстве все намного проще, трава зеленее, небо голубее. Риндо смотрит прямо в отражение своих глаз с опущенными уголками, Ран всегда говорит, что у него они грустные. Сегодня он сам видит в них потустороннее воодушевление, руки в небольшой тряске. Ладони потеют, бесит, что приходится все время вытирать их. Сегодня не время для выпендрежа или сомнений. В одиночестве, когда Риндо, глубоко задумавшись, сидит один – он мечтает вытолкнуть из себя что-то жизненно важное. Как будто без этого он задохнуться сможет.        В кармане куртки бархатная коробочка, Рин надеется, что аники как следует оценит.        А он божественно красив. Что дыхание спирает, все застывает. И сегодня это глупо ему не сказать.        — Ты потрясающе выглядишь, — на что глаза у того засранца притворно округляются, но губы быстро приближаются для нежного поцелуя в щеку. Риндо прикладывает лоб к его шее. Как много нежностей сегодня, аж уши горят.        — Ты тоже. Хочу полностью пропахнуть тобой, Ринни.        Эти черные тонкие струящиеся брюки, к концу изящно расклешенные, да так, что даже его лоферы скрылись, сделали его более тонким, шуршащим и словно эфемерным, упархивающим… Риндо тут же схватился за рукав его длинной вязаной кофты. Интересно, а сам Ран ответит «да»? Может ли быть это жестокое «нет» или «прости»? Небольшой страх имеется, однако, он беспричинный, навыдуманный глупым воображением. Это будет самый лучший день, слишком многое запланировано, тепло Рана замедлит время. Он его специально замедляет для Рина.        Они в храме Мэйдзи, где проходит второй день осеннего фестиваля. Рану такое нравится, нравятся традиционные танцы Хогаку и Хобу, нравятся постановки Но и Кеген. А Риндо смотрит на эту модель, с прямыми шелковистыми волосами, прикрытых черной панамой, хоть та и не подходит под его образ и строгое пальто. Здесь небезопасно, поэтому они особо не предаются чувствам, пока что просто наслаждаются видами, Рин осторожно засунул свою руку в тёплый карман Рана. Тот терпеть не может, когда в верхнюю одежду суют руки, ведь есть перчатки, но запускает и свою туда, нежно переплетая их пальцы.        Здесь все немножко не так, как хотелось Рину: он все время забывает о таком важном факторе, как люди вокруг и нормы. Недалеко блеснула светлая макушка и сверкнули черные глаза. Опасно.        В Кото воля дается полная на все возможные шаги. Например, прямо сейчас Риндо, ярко улыбаясь, притянул Рана, откидывая панаму, и впился счастливым поцелуем. Прямо посреди улицы, где прохожие слились в одно шумное месиво. У Риндо в груди все запело, когда он отстранился и заметил за спиной кафе-кондитерскую. Не заметил, с каким радостным теплом смотрит на него аники.        — Ран, ты же любишь такое, пошли быстрее.        Они ходят за любимым клубнично-шоколадным с орехами, шоколадом и прочей бурдой и обычным банановым с цукатами. Они сидят у самого окошка, на самом лучшем месте, никто не обращает на них внимания, Риндо рассказывает какие-то шутки, случайно утыкается носом в ложку, а Ран смеётся. Лишним или сопливо-наигранным не кажется то, что он осторожно, вытянувшись над столиком, вытирает лицо и целует младшего в нос. И даже переплетение пальцев невзначай не кажется дуростью или розовой фигней, это скорее колет в груди. Хочется так всегда делать. Они на последнем ряду на диванчике уселись в кинотеатре Тойосу. Соседние места Риндо все скупил, на какой фильм пошли никто не запомнил: после перых десяти минут и почти до самого конца они ощущали лишь губы, поддающиеся, со сладким, даже сахарным вкусом, с улыбками, проскользающими в поцелуе быстро, с веселым напором, нелепой активностью и в конце с медленной мягкостью, никогда толком не бывалой. Старший любит эту губную припухлость младшего, ведь после такого душевного соития, растянувшегося почти на два часа, они намного красивее, сочнее.        Обычно, Риндо после такого бежит к зеркалу, осматривая себя. Крайне довольный, но бурчит, чтобы статус свой сохранять. Сегодня же он даже уткнулся щекой в губы старшего, кажется, поцелуев по всему лицу выпрашивает…        — Блин, ты блеском намазался, — вспоминает Рин в фойе, застывая истуканом.        — Я немножко, — вдруг прищуриват глаза. — А ты что, заметил?        — Естественно, — Риндо точечными движениями оценивает ущерб. И не липко даже, скорее, мягко. А на сам блеск все равно. — Ещё ты сегодня нацепил нашу парную серебряную цепочку с позапрошлого Рождества, браслет, который я тебе на Адзабу подарил, э-э… Ну, волосы чуть подстриг и невидимка там у уха. Ногти в прозрачном лаке, кольца все снял…        — Куда дальше, Риндо? — ласково спрашивает, протягивая руку. Рин целует костяшки, совсем как джентельмен. Внезапно тренькает телефон в кармане, но пальцами умело врубается беззвучка сразу. — Тсукаса?        — Да блять, по каждой мелочи. Хотя, я не говорил ему сегодня нас не беспокоить.        — Нет, сегодня ты только мой, — томно шепчет в ухо. Дразнится.        "А ты – мой. И не только сегодня"       Они в парк Кийосуми заходят, где Ран лучше любого цветочка. Они на фестиваль осенних красок в Кото успевают. Они вату самую огромную покупают, они дурацкие фотки делают, самокаты чьи-то угоняют, у деревьев в тени целуются, как парочка из мелодрамы, Риндо на спине его без усилий носит, в зубах леденец удерживая, а Рану становится плевать на свой прикид, он в ухо разные вещи шепчет. Они шары воздушные запускают вместе с китайскими фонариками. Желания там какие-то написали. У Рана глаза большие-пребольшие и будто светятся. Не хватает только, чтобы рот округлился и выдал: «ва-а-а-а-а-у-у…». На кресле по комнате гоняет и святящиеся штуки обожает. Риндо хочется улыбаться до треска щек. Как же он любит эту сторону аники: его настоящего никто не видел и не увидит. Никто, кроме Риндо, не будет готов прикидываться и говорить, что его подгоревшие панкейки самые вкусные на свете, лучше, чем в кафе внизу. Никто не назовет музыкальный вкус полным отстоем, за что получит подушкой в лицо. Никто не поддержит крутую идею погнать на катамаранах в Америку. Риндо может когда-нибудь и признается, что он обожает, как Ран сорок пять минут задумчиво выбирает кофе, как он примеряет, что одеть сегодня и выбирает, в итоге, самый первый вариант; как собственная одежда пахнет старшим, это же перманентные объятия. Вечный голос бархатистый прямо у уха. Ощущение длинных волос на затылке и плечах. Он разговоры перед сном после жаркой ночки или на диване после спонтанного «ну очень хочу трахаться» любит больше всего не свете, растянул бы их на годы, а не на часы.        В то время, как Ран никогда не признается в слабости перед хвостиками Рина и серьгой в ухе. Перед его руками, властно хватающими ноги, бёдра, щиколотки. Перед его пристрастием к скоплениям манги дома, он с горящими глазами соорудил полки с подсветкой: «манга», «самая лучшая манга в мире». Ран никогда не признается, что даже сталкерил любимого мангаку младшего, чтобы тот выдал в экстре имена преданных читателей, в числе которых, конечно же, был Рин. Младший чуть с ума не сошел тогда от счастья. Ран в аниме не разбирается, но про Наруто и Ван Пис в один день внимательно слушает, горестно вздыхая – и так три с половиной часа искал тот самый эксклюзивный значок, которых было всего две сотни на весь Токио. За «то-самое-худи-с-принтом-из-какого-то-там-новейшего-аниме-триста-лет-ждал» мчится на всех скоростях. А заодно, и за шарфом с носками, потому что болеет всегда ужасно, модник.        И обниматься голышом у панорамного окна любят оба. Особенно, когда солнце встаёт, оно оранжевое такое, яркое. Спокойное.        …Они вечером мчат на арендованном байке по шоссе, практически пустому и такому свободному. Ран сжимает свои руки на стальном животе, щекой он уложился на надежную спину. Пряди младшего развеваются, хвостик ему именно сейчас идёт невероятно, выглядит безопасно. Они ненадолго останавливаются в двух придорожных забегаловках, теплых внутри и уютных. Тихих и домашних, с самым лучшим раменом и хлебом, чаем и мандзю.        — Я такого не помню!        — Да ла-а-дно, ты же ко мне прибежал ещё за кофтой, — захихикал старший, вспоминая, как Риндо на улице решил шпагат показать и порвал брюки.        — А я зато помню, как мы с тобой собаки испугались. Я думал, какая же она, блять, огромная, а когда она начала тебе лицо лизать, ты ещё из-под неё вылезти не мог…        — Заткнись! — восклицает весело Ран, но поздно, лапша лезет через нос, как и бульон. Теперь очередь Риндо смеяться и пугаться: как вытаскивать? Или это нельзя вытаскивать?        — Бля, лапша из носа, я это не забуду! Подожди, пока сгниёт, тогда вытащим, — выхрюкивает Рин со слезами.        Ран что-то протестующе мычит, пытаясь не засмеяться пуще прежнего. Теперь, действительно, страшно, подавится ещё. Бабуля, работающая здесь, прибежала помогать.        Тихое урчание мотора затихает лишь на пляже. Безлюдном, пляжный сезон в Дзуси давно закончился. К тому же, в эти дни все на фестивале. Это хорошо. Осознание того, насколько быстро пролетел этот день слегка удивляет. Время тянулось сегодня именно так, как хотел бы Рин, так, что это задурманило его разум. Особенно долго продолжаясь на самых важных моментах. И теперь никакого страха нет, лишь волнение. Жуткое, гложущее, тёплые ладони быстро холодеют и противно потеют.        Аники подарил самые ценные воспоминания.        Они взялись за руки и пошли вдоль чистого тускловатого берега. Неспешный шум прибоя ласкал слух, дарил ясность и свежесть не только легким, но и разуму.        Серое и безграничное. Рану нравится такая атмосфера. В ней он что-то своё находит, и это автоматически становится дорогим и для младшего. Он даже сейчас смотрит в сторону горизонта, крепче сжимая пальцы Рина.        — Это было самое лучшее свидание. Спасибо, — произносит он, втихомолку зардевшись, но всё же смущенно глянув на брата.        Лаконично, без напудренности, и это пронзает. Заставляет внимать каждой эмоции и даже маленькой морщинке. Риндо останавливается, ненавязчиво притягивая к себе старшего.        — Я его ещё не закончил, — он аккуратно развязывает шарф на тонкой шее Рана, чтобы завязать снова, но только вместе с  собой, на небольшом расстоянии. — Я хочу… — немножко неуверенно начал. Лучший день в жизни, всё ведь должно быть идеально, так, чтобы запомнилось. Чтобы потом годами вспоминали. — Пригласить тебя на танец, — и в соответствующем жесте протягивает руку.        — Танец?..        Ран тихо выдыхает, с затаенным удивлением и вниманием глядя в очаровательные глаза Риндо. Доверчиво вкладывает пальцы в его руку. Танец… Танец на берегу моря… Оказывается, младший тот ещё романтик? И это чертовски мило. Крышесносно. Потрясающе. Здорово. И много-много ещё… 

Mitski – "Two slow dancers"

      Риндо ведет его за руку так нежно, как никогда в жизни, налаживает неразрушимый зрительный контакт. Одну свою ладонь пристраивает под его пальто, на тонюсенькой талии и держит женскую ладошку Рана другой вытянутой рукой, чуть согнув локоть. Аккуратно, так, словно у него ладонь хрустальная, самая хрупкая в мире, драгоценная. И они начинают двигаться, не как в вальсе, нет, они так не умеют. Это свой медленный танец, со всем своим, недостижимо искренним. Своими собственными движениями, выдуманными, своими не очень осторожными шажками, со своими гармоничными разговорами ни о чём и смехом, внезапными объятиями. Небольшими поцелуями, кружениями, мычаниями мелодий и песен совсем невпопад ритму. Риндо со смехом вытягивал руку, а Ран шуточно кружился, нарочно спотыкаясь, натягивая их шарф, и с хохотом падал в объятия младшего. Рин приподнимал его над землей, как ребенка кружа, а аники расставлял руки по ветру. Ринова маленькая колибри. Невозможно красивый. Время плывет не торопясь, сейчас одна минута, как целый час. Одно мгновение, как вечность, и Ран вдруг склоняется, руками припадает к лицу Риндо, целуя изо всех сил.        — Я так сильно люблю тебя Рин, всю свою жизнь. Ты просто не представляешь насколько, — неожиданно выдыхает в губы, глазами наблюдая расширившиеся зрачки, как будто черная дыра открылась.        Так сильно любит…        Сердце у Рина гулко забилось. В голове промчались глупые воспоминания, как заползал в поисковик: когда лучше всего делать предложение? Ран совсем напротив, он его притянул чуть ближе к морю, а время подходит. Рин даже готов приземлиться на колено. Родные глаза на фоне этого неба очень чистые, сиреневые, ожидающие.        Риндо в карман полез, глаз не сводя. Самое время! Коробочка не давалась в руки сразу, прыгая по маленькому пространству. Скользкая такая, что даже смешно. Или это у него так руки дрожат?        Конечно, напротив него стоит же самый важный человек в жизни.        Со времен младшей школы. Со времен средней. Захвата территории. Банд. Наспех оконченной старшей. Сердце никогда не могло увидеть никого другого рядом. Даже после некоторых статей, медицинских заключений, кое-каких новостей, религиозных книжек Риндо продолжал тянуться только к Рану. Мысль о том, как сильно он хочет быть рядом заставляла отключаться в нём все, кроме образа аники.        — Ран… А если родители узнают?        — Узнают и узнают, — пожал пенистыми плечами. —  Боишься их?        — Ну… Они же захотят нас разделить, вот я и подумал…        — А мы сбежим тогда!        — Да?! Серьезно сбежим? А куда?        — Ну, — задумчиво приложил палец к губе. — Наверное, на остров… Или в деревню.        — Вот блин, я думал, куда-нибудь покруче, в Китай там… Ну, или в Россию…        — Мне придется тогда батрачить всю жизнь, — недовольно пробормотал Ран, крепче обнимая тринадцатилетнего Рина в ванной. — Родители, прежде, чем встретиться, со многими «гуляли», — выразительно поиграл бровями, вызывая смех младшего. — А мы с тобой с рождения и до смерти будем только друг с другом.        — Да!.. И ты точно не сбежишь от меня?        — С чего бы это?        — Я… — он вдруг обернулся, серьезно глядя в глаза аники. Тот удивился и даже немножко испугался. — Просто понимаешь… Я недавно понял…        — … что?..        — Что мне все время хочется целоваться, — он сильно зажмуривается. — Даже, когда ты спишь. Когда ты пьёшь. Всё время! Я странный? Ты уйдешь? Я же сотру тебе губы!        Ран изо всех сил сжал зубы и напряг челюсти, смотря на растерянного и явно расстроившегося мелкого. Как же он сильно любит этого смешного балбеса. С каждым днём все больше и больше. Как бы он сам от Рана не сбежал.        Риндо почти высовывает в предвкушении руку, как недалеко раздаются громкие звуки, оглушающие. Рин сразу завертел головой по сторонам, внимательно вглядываясь. Им же не помешают? Кто-то запускает фейерверки? Как же не вовремя, лучше было бы в тишине.        Он поворачивается обратно и недоумевает. Красивое лицо Рана вдруг побледнело. Исказилось в непонятном выражении, да и собственные ноги и тело одолела резкая сильная слабость. В чем дело? Риндо ещё понятно – переволновался. А он чего?        Только захотевший спросить Рин цепляется взглядом за расплывающееся пятно под пальто старшего. Два пятна. Темные, контрастирующие на песочного цвета вязаной кофте.        — Р-ран?… Чё это?        — Рин? Риндо!        Собственные ноги ужасно подкосились, и Рин слабо рухнул на песок. Прямо напротив так же неказисто приземлился старший. Из уголка его милого ротика, зажившего от ранки, текла красная струйка, увеличивалась, под ним по песку расходилось пятно.        — Может, вы бы ещё весь Токио объехали? Заебался ездить, — раздается третий голос, пыхтящий и жутко знакомый.        Настолько знакомый, что костяшки хорошо вспоминают «крысу», с избитым в мясо лицом, с перевязанными руками. Он тогда ударил по спине Рана.        Что?        В чем дело?        Фигня какая-то.        Наверное, это сон. Наверняка.        Да, точно, это сон. Рин все ещё спит.        Потому что осознание постепенно доходит до младшего.        — Нет… Эй… Т-теб… Чт-то… то нужно…? С-с-паси… Я… кх… всё дам… П-пожал-ста… — хлюпает Ран, панически бегая глазами от младшего до бугая.        — Спасти? Не, я за вами не для этого целый день гонялся, — отвечает он, пихая пистолет под куртку. — Давно подозревал, что с вами чё-то нечисто, и только убедился в этом. Я тогда сказал и сейчас скажу то же: вы не достойны управлять кварталом.        — П-пожал-ст-та… М-мы… Мы уйдём! — выкрикивает Ран, тут же сильно кашляя.        — Я спасу вас! От вашего блядства. Вы не воины. Сдохнете здесь, помои, — говорит он с отвращением.        — Можете звать меня Вашей Мессией, — на полном серьёзе произносит он.       — Педики, — плюёт напоследок он.        Звуки его удаляющихся шагов вскоре затихают.        — Р… Р-рин… — хлопает ладонью по песку Ран. Не может достать даже до щёчки младшего.       Риндо в ужасе. Риндо не верится в эту ерунду. Смотрит на старшего, в его слабеющие глаза, только недавно смотревшие с ожиданием. Любимый хитрюга, всё знал же, да? И про колечко знал, ждал. Всё время выбирает Рина, маленький подснежник. Младший пытается приподняться, старается сильно. Изо всех сил, сдвигаясь всем телом. Хотя, на самом деле, сдвигается только на сантиметры. Даже рука не слушается.        Мысли в голове истошно неистовствуют о том, что надо спасаться. Черт. Надо постараться. Надо. Надо. Надо.       — Р-рин… Кх… Рин-ни… Х-хватит… Малыш… Н-нет… вр-ремен… Н-не.. не н-надо…  — у него с уголочка его милого ротика слезает длинная толстая ниточка крови. Губы все ещё в блеске.        И снова время очень быстро летит. Слишком.        А Риндо уже ничего и не чувствует. Не может двинуть ладонью навстречу Рану. Конечности сковало жутким холодом. Чужим, сковывающим в льдины. Безболезненно отрезающим руки и ноги. Даже живот. Ничего не чувствуется. С помехами и перебоями видит отчаянно-грустного Рана, бегающего своими прекрасными чистыми глазами по чужому лицу, останавливающимися, в итоге, в чужих глазах и пытающимися залезть в чужую душу.        Признание! Надо признаться ему! Он же даже не признался ещё! Быстро! Признание... признаться…        — Ан-ни-к… кх… — противная теплая жидкость наполняет весь рот, рвется из недр. — Ан.. ки… Я… я… лю… лю… я…        На уголках младшего собралась влага, капнула вниз тихо. Он даже не моргал. Веки Рана задрожали от самой ужасной картины.        Глаза Рина стекленеют первыми. 

。。。

Mitski – "I’m Your Man"

      — Что за пиликанье? Хоть немного можно мне поспать? — шикает Ран, приставляя ладонь ко лбу и с разочарованием вздыхая. Терпеть не может просыпаться рано, и, уж тем более, не от поцелуев Рина, а от будильника или чего-то, что нагло и противно пикает. Лица тут же касается что-то мягкое и пухлое. Улыбающееся. — Вот так-то лучше. А сразу нельзя было?        Ран распахивает глаза, упираясь взглядом в яркое голубое небо, частично перекрытое ворохом свежих и сочных листьев огромных деревьев. Их мягкий шелест развеивал остатки сна, нежил мысли и взгляд.        Приподнявшись и присев, он провел руками по ровному полотну своих волос, на ощупь таких же мягких, как и трава под ним.        — Да, это наш парк, можешь не спрашивать. Ты все время так восторгаешься этим местом, хотя мы летом часто здесь бываем.        Сбоку сидит Рин. Ковыряется и что-то тыкает на своих дебильных электронных часах. Так вот кто разбудил Рана.        В широкой тонкой футболке и летних шортах он сидит, наслаждаясь тишиной, хоть и бурчит как обычно. Да, летом они именно сюда и ходят. Однако же, как время быстро летит.        — Здесь тихо.        — Мы здесь одни.        Значит, сегодня не выходной. Тут и по выходным-то нечасто народу встретишь, а в будни это большая редкость.        — Ну ладно, пойдем тогда, прогуляемся, раз разбудил меня, — Ран вскакивает, протягивая руку. Голова жутко закружилась от такого резкого подъёма, и он накренился вбок.        — Эй, осторожно, сознание ещё потеряешь, — рассмеялся Риндо, подхватывая под руку и обнимая за талию.        Расплывчатые очертания этого парка вдалеке будто гудели, совсем как звук от духовки. А мерный шорох травы походил на шум моря. Нет. Нет, Ран ненавидит море, и он чувствует это всем своим нутром. Он бы высушил все моря в порыве ярости, хотя в чем те виноваты?        Внутри тяжело ухнуло и покрылось отчаянной нежностью, когда Ран столкнулся взглядом с шутливо прищуренными глазами, серо-сиреневыми, не мутными.        Риндо первый потянулся губами к чужим.        Что-то здесь нарочно ускользает.        — Ты мне всё сказал? Никаких любовных секретиков, мой родной? — склонив светлую голову к плечу, вопрошает по-мягкому насмешливо. Ран рывком срывает с него резинку, распуская этот сукин хвостик, который он ненавидит.        — Даже десятой части не сказал.        — Значит, и не должен был. Не для меня они, значит.        Странно всё это.        Они идут по дорожке. Сегодня с собой никто из них не взял скейта или самоката. Поэтому, даже немного странно просто ходить по этому умиротворенному месту тихо, не дурачась и не падая на каждом повороте. Цветы в этом году расцвели пышные. Раскидистыми листочками перекрывали проход в мелкие тропинки.        Риндо подбегает к скамеечке, тыкая что-то на часиках. Вдыхая с шумом живительный воздух. Возле него появляется знакомый красивый котенок, пушистый и серый.        — О! Как в детстве?        — Как в детстве!        Котенок, погибший, когда Рин был совсем маленький. Он помахал хвостиком на прощание, насколько раз потеревшись тельцем о ногу младшего Хайтани. И ушел.        — Ушёл…        — Ран! — Риндо. Его любимый всей душой, всей своей жизнью и ещё чем-то, чего он сам не понимает, ведь это слишком глубоко, милый Ринни. Подходит и как ребенка тянет старшего за руку, усаживает рядом с собой, пропихиваясь под предплечьем и обнимая крепко, ухом к груди ложась. — Как твои дела, Ран-нии?        — Я люблю тебя, Рин. Я очень сильно люблю тебя.        — Я знаю, Ран-нии.        — Тогда возьми кольцо и сделай уже пред…        — Тс-с-с, — прерывает он мягко, дергая за руку.        Он глазами снизу моргает, как будто что-то натворил, а теперь задобрить пытается. Тянется носом к лицу и… потирается своим кончиком о нос Рана. Как будто всё заранее знает.        — Я знаю, и мне всё нравится. Ты владеешь временем, Ран-нии. Останавливал и замедлял его для меня. Даже сейчас ты схватил его, знаешь? Ради меня же?        — Конечно! — соглашается, ничего не понимая. — Рин. Ринни, давай уйдем отсюда, от этого Роппонги, от банд, вообще от Токио. Я найду нам место без лишних проблем. Сбежим, как твой котенок, ото всех сбежим.       — Ран-нии, ты, конечно, владеешь временем, но ты не всесильный, — посмеивается Риндо. — Навечно ты остановить ты его не сможешь, даже ради меня.        — Смогу! Если ради тебя…        — Это не зависит от тебя, дорогой, — бархатисто и негромко произносит. — Не забывай про внешние факторы. И не трать наше время на серьезные разговоры – его и так слишком мало.        Солнце мягко подсвечивало светлые пряди, золотом переливающиеся и теплом проникающие под кожу. Под тихий шелест, под ветерок и стрекот маленьких цикад Ран впивается пальцами в кожу его головы, хватая волосы в охапку. Как это не зависит? Как это не зависит от него?        — Тоже хотел всегда так сделать! — и Риндо, развеселившись, точно так же хватается за длинные волосы старшего. — Теперь поцелуй?        — Так тебе всё же нравятся нежности?        — Я их обожаю больше, чем мангу.        Они прогуливаются по парку. Ранее не бывалые исследованными ими места теперь подверглись вторжению, наглому и веселому, бессмысленному и немного хаотичному. Их пустые разговоры слышали стволы деревьев, пушистые облака и листочки. Ран даже впервые поймал кузнечика.        Риндо стукает своими пальцами по часам, присматриваясь.        — Зачем ты все время туда смотришь?        — Надо следить за временем.        — Ты же сам сказал, что я остановил его, разве нет?        — Ты его остановил для себя, но не для нас.        — Рин! Рин! — Ран хватает младшего за плечи, встряхивая. — Я ничего не понимаю.        — Я тоже, — грустно говорит Рин. — Тоже тогда не понял, что за придурок мог сказать мне такие слова…        — Слова? Какие ещё слова?        — «Когда любишь, надо уметь отпускать».        — Тупость какая-то. Если любишь, то зачем отпускать?        — Я тоже не понимал, Ран. Мне и сейчас это кажется тупостью, как и тебе. Но так хотя бы легче, так не будет больно, так ты будешь думать, что сделал это во благо.        — Рин…        — Ты необыкновенный, Ран-нии. В тебе не было чего-то, чего мне хотелось отдельно, я хотел всегда тебя всего, со всей твоей идеальной фигней, моя орхидея, — мягко погладил старшего по щеке. — Ты умеешь делать каждую минуту жизни счастливой, тебя хочется пихнуть себе внутрь, вот сюда прямо, — он тыкает себе в сердце, опуская ладони Рана. — Ран, я… лю… лю… — недовольно сморщившись, он в отчаянии посмотрел на аники, царапая пальцами горло. — Я… лю… лю… я… кх… я…        Его любимый Ринни…        Пиликанье в чертовый раз прошлось по слуху, когда Ран от боли зажмурился и вновь с ужасом распахнул глаза.        В окружении звуков больничных приборов, дыхательных трубок и холодного серого света из окна, Хайтани Ран сегодня впервые проснулся без его орхидной пчелки. Проснулся один-единственный в палате. В больнице. В мире.