24 to 25

Чонин не знает, как он на это согласился. Нет, он всегда за ебучие эксперименты, но. Ключевое — эксперименты в постели. Поэтому он, блять, понятия не имеет, как его ебанный парень уговорил его на это. Чонин стонет глухо, роняя голову ему на плечо, и пальцами в чужое бедро сильнее, потому что сука, Ким, блять, Сынмин. Когда-нибудь Чонин научиться думать о последствиях, но точно не сегодня. Потому что у него джинсы абсолютно неудобные, в ебучей церкви холодно, а рядом с ним, блять, и так какая-то старушка, которая на них подозрительно всю службу смотрит, но как же Чонину похуй. Потому что Сынмин по экрану телефона водит аккуратно, усиливая вибрацию, и, сука, Чонин его убьет. Он знает, чего он хочет, знает, блять, поэтому резко движок к максимуму дергает, так же резко возвращая на самый минимум. Сынмин его за руку хватает, рвано куда-то в шарф выдыхая, и Чонин считает, что он по крайней мере отомщен. Потому что Сынмин его будит рано, подозрительно, блять, рано, сразу губами по шее, руками по члену и идеями этими своими идиотскими — в коробку с секс-игрушками. Потому что кто же, блять, знал, что ему в голову придет не просто погулять с ебучими вибропулями, а заявиться так на службу в ебанную церковь. Чонин уверен, все бабки, с которыми они оказались рядом, обязательно их проклянут, и он даже не будет их останавливать, потому что Сынмин так лениво с бегунком играется, водя им туда-сюда, что еще немного — и Чонин укусит его за шею, и он абсолютно серьезно. Главное чтобы из них, блять, не начали изгонять ебучих дьяволов. Они не за этим сюда пришли, честно. Чонину приходится шарф до самого носа натягивать, чтобы не задыхаться, потому блять, извините, он уже не помнит, что значит тихо стонать, у них в доме как-то с этим никто не ебется, все очень успешно ебутся друг с другом. А потом Сынмин вообще отключает вибрацию, и, сука, ему пиздец. Чонин руку тянет, сильно бедро сжимает, и ниже, прямо по члену под тканью пальто, чтобы его парень резко ему на ногу наступил. Потому что в эту игру двое могут играть, и Сынмин его первым сразу же после окончания мессы за руку в сторону тащит, к самому уху наклоняясь: — Ты можешь сказать что-нибудь горячее на латыни? Чонин может, потому что ему было очень скучно в институте, и Сынмин это знает. — Ты очень горячий. — Что? — Суп очень горячий. Сука. Потому что Сынмин его к ближайшей же темной стене прижимает где-то в боковом нефе, руками сразу по шее, царапая с нажимом, и, блять, пиздец, Чонин очень надеется, что никто тут при свечах не будет по углам вглядываться. А то атмосфера, конечно, максимально романтичная, ладаном воняет пиздец просто, полуголая икона справа, еще и свечи, темнота… Ну как тут не потрахаться… Хотя — ну, а что им сделают. Запретят входить на священную территорию? Посадят за осквернение? Пусть докажут сначала. Но когда Сынмин за талию к себе ближе тянет, руками куда-то к заднице, Чонин понимает, что, блять, пора бы съебывать, а то это точно кончится плохо, очень плохо, не за тем это все затевалось, и вообще… Чонин он его в первый же туалет в первом попавшемся фастфуде затаскивает, стаскивая со своего парня пальто, и прямо на колени падает, дергая за ремень: — Посмотрим, кто здесь еще подавится. И, о, блять, нет, только не это. Вот знаете, в детских центрах иногда в туалетах включают какие-нибудь уебанские аудиокниги. Или в кафе музыку иногда. Ну, что-то… приятное. Но только, блять, не здесь. Чонин еще никогда не сосал под гребанную пропаганду отказа от наркотиков и курения. Сынмин его за волосы хватает, практически шепотом шипя: — Блять, никогда рак легких не был таким возбуждающим. Чонин отстраняется, сильнее сжимая хватку на бедрах, и снизу-вверх смотрит так устало, как будто его парень окончательно ебанулся. — Я откушу тебе член, серьезно. Чонин самую головку в рот берет, и пытается глаза не закатывать, когда слышит о статистике смертей от передоза, потому что, блять, серьезно, в туалете? Дрочка не дрочка, но ему бы под такой аккомпанемент отливать не хотелось бы. Сынмин сильнее его за волосы на себя тянет, и Чонин шипит, ногтями по бедрам водя, потому что аккуратнее, щас сделаешь из меня жертву изнасилования, и снова член изо рта выпускает, чтобы только головку языком подразнить. Сынмин кончает именно тогда, когда у них над головой включается возмущенная лекция о романтизации сигарет, и Чонин давится, нахуй, потому что представляете, как сейчас модно заниматься сексом и курить, это все пропаганда курения! Ну нихуя себе, блять, конечно, приехали, нахуй. Сынмин ему дрочит быстро, рукой двигая резко, сильно, и губы обкусывает, хоть, блять, Чонин и знает, что заебется потом на лицо шарф натягивать, чтобы спрятать это все, и в рот ему стонет едва-едва слышно, и, блять, как же тупо, серьезно. — А еще романтизация курения — это пережиток средневековья, а мы же общество развивающееся! Сынмин смеется глухо, аккуратно у Чонина волосы с лица убирая, и, о, блять, он вспоминает, как он первый раз потрахались в ебанном туалете ебанного кафе, и он даже не помнит, как и почему, зато помнит, что они забыли сначала повернуть ручку, и Чонин чуть не рухнул прямо на пол, пытаясь снять со своего парня джинсы. Неловко получилось, конечно. — На такие служения я готов ходить хоть каждые выходные. Чонин косится на него, в отместку резко вибрацию на телефоне включая и выключая, и глубоко вздыхает. — Ебанное курение в средневековье. А еще их ебанный календарь, реакция на который в инстаграм прилетает в неприличные для воскресенья пять тридцать утра, потому что серьезно, нет, серьезно, съедобная краска со вкусом имбирного печенья? Ну нихуя себе подгон, блять, Чонину нравится, будет, что на пряники вместо глазури мазать, может как раз на парочку и хватит, Сынмину будет, что на корпоратив нести… Вот у него, кстати, все прилично, ему в календаре Моуз попадается, и, о, Сынмин счастлив, потому что у него под водолазкой красной футболка с моментом, когда он красил комнату в темноте. Чонин сам ему ее купил, все нормально. Чонин к ручке двери тянется, потому что, ну, надрочились уже вроде, но Сынмин его за руку хватает и губы опухшие дует, обратно к себе прижимая. — Подожди, я еще не дослушал.