Потерянный.

      Для чего человеку нужны воспоминания? Неужели они настолько необходимы каждому? Что в них такого, кроме искаженных картинок прошлого? Образы, звуки, запахи. Чувства, мысли. Почему мы вспоминаем лишь определенные моменты жизни, тем временем как другие отправляются на свалку подсознания и больше никогда не приходят к нам. Неужели они не нужны? Но как происходит отбор? Так много вопросов и эфемерщины, но так мало ответов и ясности. Воспоминания это не что-то мистическое, а самое человеческое, что может быть. Они формируют опыт, будь он положительный или отрицательный, а дальше лишь вопрос важности: какое отправится в мозговую мусорную урну, какое останется отпечатком на самых первых страницах книги подсознания, а какое найдет себе место на пыльных полках в самых укромных уголках мозга и души, чтобы всплыть внезапно, но тогда, когда это действительно важно. Ну, или не совсем.

***

      Сокджин все-таки добежал до конца коридора и растерялся, когда осознал, что дверь напротив не открывается. Почему в этом доме все заперто на ключ, что за фетиши такие? Особой ведь причины для волнений нет, тем более живя в таком глухом месте. Ну только если за этой дверью морозилка, в которой хранятся трупы; или кладовка с множеством разнообразных банок, наполненных органами; а возможно там и вовсе еще живой человек. Может быть, Сокджин правда был очень умным и размышлял даже в ситуации, когда его вот-вот прибьют тапком, но скорее всего он просто пытался чем-то занять мозги перед смертью (даже если это были вовсе ужасные мысли), попутно дергая ручку с серебренным покрытием. Она, к слову, была достаточно красивой, такой тонкой работы с парой красиво изогнутых линий, что оказалась намного интереснее летящего прямо на парня Юнги. Последний, кажется, только вошел во вкус, подскочил к младшему сзади и влепил звонкий такой поджопник, все еще смеясь.       - Мяу-хен, я больше не буду! - Сокджин сделал вид, что плачет, хотя смеялся как неадекватный, словно бы не на его пятую точку покушаются. Да и Мин сейчас выглядел больше безобидным, нежели опасным.       - я тебя предупреждал, - старший замахнулся, а парень уже закрылся руками, почти ощущая легкий шлепок по затылку.       Он уже был готов к удару, но его погладили по макушке все тем же тапком, а после все-таки отвесили невесомый подзатыльник, ну, для профилактики. Сокджин округлил глаза, удивленно смотря на своего веселого карателя, который улыбался так мило и абсолютно искренне, что бабочки в животе забили мини-тревогу. Все внутри уже не так протестовало даже радостному наказанию, наоборот, почему-то захотелось продлить этот момент и позволить бить себя сколько угодно, лишь бы только эти маленькие зубки снова не скрылись за грустными фарфоровыми губами. Что-то в смехе Юнги было такое манящее, абсолютно веселое, при этом тихое, бархатное, но такое редкое. Нельзя было услышать этот смех, увидеть эту улыбку просто так, поэтому Сокджин эгоистично почувствовал себя кем-то особенным, тем, кто все-таки может принести пользу и помочь даже настолько невероятно сломленному человеку, потому что серый, всегда безразличный или бушующий Юнги не может быть счастливым просто так.       - что случилось? почему ты так смотришь? У меня что-то в зубах застряло? - Мужчина постучал по зубам, а после постарался нащупать языком то, чего не было.       - нет, все хорошо, - сказал Сокджин, тихо хмыкая на старания хена нащупать что-то во рту.       Сокджин все еще смотрел на него слишком пристально, словно изучал его. Под этим взглядом Юнги был готов залиться краской похлеще заката, который уже давно перешёл в сумерки. Это раздражало, ведь в таких ситуациях Мин всегда чувствовал себя каким-то подопытным, не человеком, а объектом. Так его рассматривали в школе (ну или не замечали вовсе), дома, когда мальчик говорил о чем-то, что было непонятно его родителям; на улице люди тоже глядели на него так же. Может дело было в его не совсем нормальном весе, может в покрасневших от бессонницы глазах, может в самом его растрепанном виде. Так или иначе, это лишь выводило из себя, но сейчас... Сейчас было будто бы по-другому. Юнги не мог понять Сокджина, и в данный момент это стало проблемой, ведь еще никто не смотрел с такими искорками в глазах, так осознанно и зачарованно, словно влюбленно. Стоило им обоим подумать об этом, как два смущающихся взгляда забегали по коридору. Один от осознания некой симпатии, которую все еще старался зарыть глубоко и подальше даже от самого себя, ибо это Стокгольмский синдром, а второй - от неверия, что ему понравились то ли сама ситуация, то ли ощущения от нее.       - мы вроде как собирались... - Ким так и не понял, что они собрались. Все это время он сначала шел за Юнги, рассматривая его бледные плечи, а потом бегал от него, любуясь дверьми и их ручками.       - а... Ну... В комнату же? - Старший сам замялся, все еще стараясь не замечать полуголого Сокджина.       Ключевое слово "старался". И это не выходило, потому что взгляд то и дело возвращался к сильным рукам и таким странным, но, на удивление, изящным пальцам, что выглядели еще более будоражаще в полу-темноте. Это очень неправильно, и Юнги не гей, это просто приближающаяся ночь так действует, а еще Марс в Скорпионе и ретроградный Меркурий шалит.       - и что мы там будем делать?       - снимать трусы и бегать, - съязвил Юнги, отворачиваясь от младшего, тем самым возвращая свою нервную систему и жизнь в целом в прежнее русло. А если серьезно подумать, чем они могут заняться у него? Из интересного у мужчины были книги и пара настольных игр.       Юнги достал связку ключей, стараясь найти нужный, а Сокджин же показал ему язык, но предварительно встал сзади, чтобы не прилетело чего похуже мягкого тапочка. Конечно, мужчина не глупый, а из-за того, что долго жил один в тишине, слух у него развит на все двести процентов, так что уловить лязганье языка, пусть и мимолетное, ему не составило труда. Он спокойно бросил стоящему сзади юноше, что все прекрасно слышит, тем самым вызвал у того театрально испуганный взгляд. Юнги бы еще чего-нибудь ответил, но думал лишь о том, что мальчишку явно не лупили, а оно того стоило: уж слишком у него нос и язык длинные. Они ему явно не нужны, и не будь у Юнги той последней капельки терпения, он обязательно вырвал бы их с потрохами.       Тем не менее, нужный ключ был найден, и дверь распахнулась, а глаза Сокджина наконец увидели что-то помимо мрачных оттенков. Несмотря на то, что обои так и оставались черного цвета, теперь на них кое-где мелькали тонкие серебряные линии, которые то и дело поблескивали в лунном свете - о да, здесь было открыто окно! - и так мягко переливались. Слева от двери находилась, по расчетам парня, полутороспальная кровать, белье на которой оказалось темно-фиолетового цвета. Около ее изножья на кафеле небрежно валялись пара книг, и Ким, как их любитель, уже хотел возмутиться подобного рода отношению, но заметил, что тумбы рядом нет. Ее роль скорее всего выполнял черный - да он стабилен абсолютно во всем, подумал Ким - комод, находящийся рядом с большим окном, на подоконнике которого можно было запросто сесть, если постелить что-нибудь мягкое. Справа от двери стоял большой шкаф с парой полок внизу. Что интересно, дверцы оказались прозрачными и можно было заметить, что в этой махине хранились и как упомянутые ранее книги, и вещи. Вещей было немного, а вот библиотека занимала хорошую такую часть полок. Из этого Сокджин сделал вывод, что даже если Юнги недостаточно образованный, то со словарным запасом у него точно все в порядке в случае того, что хотя бы половину из этого он прочитал.       На самом деле, Сокджина даже радовало даже такое незначительное разнообразие. Иногда парню казалось, что при строительстве этого дома решили особо не заморачиваться и просто запустили огромное ведро с черной краской, стараясь сделать его еще более унылым и одиноким. Само же здание будто бы подстроилось под его хозяина. В нем всегда было достаточно прохладно, несмотря на жару, очень чисто, настолько, что становилось неуютно, а еще тихо. Так тихо, что аж в ушах звенело, а слух улавливал даже незначительные шевеления воздуха в щелях, создавая иллюзию чего-то неудобного и даже пугающего. Однако сейчас, войдя в эту комнату, Сокджин перестал чувствовать себя лишним. Резко потеплело, а свежий воздух заставил приободриться и вздохнуть слишком глубоко и шумно. Все это больше было похоже на некую свободу.       - так вот, где ты все это время ходил. Понятно, почему не хотел сидеть со мной в том подвале. Здесь намного уютнее.       На это наглое заявление Юнги только хмыкнул. Отчасти, так и было. Когда его родители еще жили тут, комната была далеко не такой гармонично обустроенной, кровать оставалась маленькой. Шкафа вовсе не было в спальне родителей, а вместо него стоял небольшой письменный стол с перегоревшим светильником. Обои были бледно-голубого цвета и постоянно раздражали глаза мальчика, но со временем он привык. Юнги очень не хотелось углубляться в свои воспоминания, которые всегда прятались где-то глубоко в душе. О них благополучно забыли, не желая снова и снова убивать свою психику слишком острыми словами матери и громким безразличием отца. Но с приходом Сокджина все изменилось: этот мальчишка вытаскивал наружу все самый сокровенные секреты Юнги, что ему категорически не нравилось. Старший был против подобного поведения с самого начала, поэтому не желал открываться кому-либо, но Сокджин так понимающе слушал его историю, даже пусть самую малую и безобидную ее часть, так сильно проникался и в то же время не слишком углублялся, что Мин уже не понимал его намерений. Он лишь понимал, что все не может быть безобидно. И это как минимум напрягает.       Напрягает и факт того, что Сокджин в первую очередь пошел рассматривать книги. Подобные вещи Юнги уже давно не приобретал, а если и делал это, то с максимальной тщательностью. В каком-то смысле каждая книга была частью его самого, и осудить одну из них - а они все были похожи - значило бы оскорбить и частичку самого Мина. Он не хотел признаваться в этом себе самому, что уж там говорить о посторонних людях, которые не то, что в эту комнату, в этот дом бы не допустились; поэтому часто отмахивался от мыслей о неком трепете к собственным вещам и сваливал все на хороший вкус.       - ой, Мяу-хен, а у тебя тут это... Моя библиотека кажись собралась, - Сокджин потянулся к дверце шкафа, но вовремя остановился.       - м? - Юнги рассеянно глянул на парня, а потом усмехнулся. Странно, но иметь нечто общее с кем-то даже приятно. - да? Уверен, у меня этого добра в сто раз больше.       Не выдать свою гордость не вышло, и мужчина с довольной кошачьей улыбкой подплыл к шкафу и, открыв его так, будто бы там собран архив Ватикана, вытащил одну книгу. Его движения были расслабленными, плавными, но аккуратными. Стоит отметить, что ни одна часть сего бумажного сокровища не пострадала за, судя по всему, долгое время пребывания на полке. Корешки, страницы были идеально чистыми, но немного неровными, - видно, что читают часто, - краска на обложке на месте, а на полках ни единой пылинки. Хотя, последнее неудивительно, ведь во всем доме наведена почти больничная чистота. Юнги явно перфекционист, причем слишком ярый. Интересно, это можно считать признаком тревожного расстройства?       Сокджин с улыбкой взял книгу в руки. Что-то сегодня день странный, а хен подозрительно добрый. Это настораживало, даже пугало и радовало одновременно.       Парень разглядел надпись. Да, еще один хонкаку детектив. Что-то в этой схожести вкусов было такое приятное. Сокджину нравилось, когда его интересы разделял кто-то другой, но, увы, в его окружении таких людей не было. Да и находясь сейчас с этим милым, но явно опасным человеком, Ким даже задумался, а не это ли лучше, чем посредственные, сухие разговоры с "друзьями"? Что, если родственная душа просто немного сумасшедшая, с ноткой депрессии и ненависти ко всему миру? Даже в голове такие мысли звучат бредово. А с другой стороны, был ли сам Сокджин нормальным?       - спать будешь со мной на кровати, - Юнги развернулся к большому окну и поправил шторы.       - с тобой на кровати? - не упустил возможность пококетничать парень. - Неужели? Мой Мяу-хен будет спать со мной? Это так...       - еще одно слово, и я тебе язык вырву. И не Мяу-хен с тобой, а ты с Мяу-хеном.       Юнги буквально нырнул в кровать, а потом, распрямившись, похлопал на место рядом. Сокджин решил послушаться. Он убрал книгу на полку, а потом, будто бы у себя дома, разлегся на кровати. Она оказалось такой мягкой, такой удобной, пахнущей Юнги, его духами, морозом и мятой, что Сокджину не захотелось уходить. Здесь он почувствовал себя по-настоящему дома. И сейчас все казалось таким знакомым, даже родным.       - понятно, место ты себе уже нагрел.       Юнги немного навис сверху, и его черные пряди повисли, прикрывая глаза. Сокджину захотелось убрать их, чтобы увидеть взгляд, не важно, будь он печальным как обычно или по-новому радостным.       - ты сам мне разрешил.       - будто бы тебе разрешение нужно.       - я культурный.       - кому ты пиздишь, - ухмыльнулся Мин, а потом все-таки заправил одну сторону волос за ухо. Сокджин мог поклясться, что это движение было чересчур очаровательным.       - да я не такой.       Юнги мурчаще посмеялся и свалился рядом с тихим выдохом. Он поморщился, когда боль пронзила заднюю часть шеи и плечи, и вроде как к этому уже давно пора привыкнуть.       В голове же не было никаких мыслей. Воздух был все тем же, перемешанные с ароматом духов Юнги, но присутствие Сокджина делало момент каким-то будоражащим и волнующим. Старший обернулся и столкнулся глубокими, серьезными глазами. Они блестели в темноте комнаты чем-то таким ярким, но тоже по-своему печальным. Эти глаза... Юнги словно бы уже видел их где-то. Уставшие, измученные, но еще сияющие верой в нечто хорошее, они были до дрожи родными и понятными. И это испугало Мина. Ему не нравилось вся эта чувственность и глупое желание касаться.       Щеки Юнги покраснели, но, как человек, заслуживающий звание барана рогатого упертого, он продолжал изучать лицо Кима. У Сокджина это вызвало лишь тихий смешок, но даже он не стал красным светом.       - почему ты так смотришь?       - молча порчу навожу. Хочу, чтобы твои глазные яблоки вытекли.       - если хочешь сделать из них лимонадик, тебе придется принести кружку и оторваться от меня.       - из твоего языка отбивную сделаю.       - так хочешь меня поцеловать?       Угрозы встречались с колким ответом, но перепалка была такой шуточной, что Юнги не сдержался. По его лицу расплылась игривая улыбка. Сокджин понял, что увидеть хена радостным - увидеть совершенно иного человека, ведь стоило обсохшим губам совсем немного растянуться и показать милые десна, лицо Мина уже не казалось таким осунувшимся.       Тем временем взгляд Юнги медленно переместился на тыльную сторону правой ладони, где красовалось огромное родимое пятно, похожее больше на цветок. Розочка, сразу отметил про себя старший. На самом деле, до принятия Сокджином душа он думал, что это всего лишь грязь, но после мучительного и волнующего сердце и желудок урока кулинарии понял, что ошибался и старался понять, на что именно похоже сие творение природы.       - ты чего туда пялишься?       - я не пялюсь.       - пялишься.       - нет.       - да.       - нет.       - да.       - Сокджин.       Глаза парня расширились. Это первый раз, когда Юнги назвал его не идиотом, придурком и тому подобное, а по имени. Захотелось даже температуру проверить. Неужели заболел и самого Кима решил заразить?       - а?       - язык буду одноразовым ножом резать.       Сокджин тут же прикрыл рот, понимая, что угроза может быть нешуточной. Он, сомкнув губы, мягко улыбнулся, ощущая как в груди разливается что-то такое теплое и искрящееся, как если бы сотни тысяч бабочек растворились в уже давно забытом всеми сердцем. Сокджин почувствовал себя человеком. Впервые понимание вседозволенности действительно настигло его, сияя в карих глазах напротив. И как бы не был опасен каждый миг в этом доме, Ким понимал: это и есть настоящая свобода. Это место, темное и пахнущее больничной чистотой вперемешку с окутывающим теплым запахом Юнги (кажется, у него несколько парфюмов?), на секунду показалось Сокджину единственным спасением.       Юнги поджал губы и перевел взгляд на серый потолок. Трещинки в нем, конечно, не такие интересные, как розовые, будто бы очерченные самим ангелом изгибы губ Сокджина, зато хорошо отрезвляющие.       Сокджин выдохнул. Тоже взглянул наверх и, на удивление, не почувствовал щемящей неловкости молчания. Наоборот, молчать с хеном было даже приятно и даже обыденно. Наверное, это и есть комфорт? Интересно, а Юнги чувствует то же самое? И Сокджину думается, что для старшего это действительно самое удобное и приятное - молчать. Человек, что провел так много времени в одиночестве не может любить громкие крики и навязчивые разговоры. Но навязчивы ли они у них?       За все время пребывания здесь Сокджин заметил одну интересную деталь: у Юнги переодически болит голова. Возможно даже наличие у него хронической мигрени. И нет, старший не говорил об этом вслух. Просто переодически морщился, стоило Сокджину повысить тон или уронить какую-нибудь вещь слишком громко. Даже сегодня во время готовки он неприятно зажмурился, когда железная крышка опустилась бортик кастрюли немного громче, чем обычно.       Если придерживаться догадок о наличии у Юнги тревожного расстройства, то у него должна быть повышенная чувствительность буквально ко всему. Можно ли утверждать, что закрытые на ключ двери и отсутствие внешних раздражителей, допустим, солнечного света, являются ее частью?       Сокджин не стал думать дальше. За последние дни без перерыва работающий и рассуждающий мозг так безумно устал, что отказался выдавать что-либо внятное и ясное. Парень просто прикрыл глаза. Мягкая ткань подушки и матраса под ним приятно окутала его затекшее от вечного сидения тело, а приятная летняя прохлада, влетевшая в окно мягким и заботливым ветерком, заставила расслабиться окончательно. Сокджин поддался неге. Прикрыл глаза и выдохнул полной грудью, сразу же засыпая.

***

      Юнги не смог уснуть. Тяжело это сделать, когда настойчивый ребенок буквально обвивает твое тело руками и ногами. И, честное слово, Мин пытался отодвинуть его куда подальше с хриплым уставшим бормотанием, но Сокджин крепкий, а Юнги не настолько сильный. По итогу пришлось просто замереть, ведь чтобы болото не утопило тебя полностью, нужно проявить терпение. Однако это болото под именем Ким хуев Сокджин явно не планировало останавливаться. Младший ткнулся носом в грудь Юнги. Тот недовольно закатил глаза, еще раз оглядывая обвившие его талию руки, но все таки подложил свою под голову непутевого. Ладно уж, пусть отлежит. Зато не будет кататься по всей кровати, оставляя синие отметины на слишком бледных ногах Юнги.       На самом деле, Мин был рад. Где-то в глубине души, там, под слоем плотного недовольства и злости за нарушение личного пространства, но рад. Сокджин походил на мягкого и теплого плюшевого щенка, который так преданно следовал за хозяином, желая быть рядом даже во сне. И все хорошо, только вот любого рода собак Юнги не переносит. Мужчина шмыгнул. Удивительно, но даже во сне этот идиот вскрывал самые неприятные и болючие раны. Юнги не хотел вспоминать тот день, не хотел снова рисовать перед глазами стеклянные глаза и изуродованную в крови и грязи шкурку. На секунду показалось, что внутри что-то неприятно порвалось, защипало. Юнги сжал темные волосы Сокджина, но тут же отпрянул в истерике. Оттолкнул его, как самое ненавистное и страшное воспоминание, как противную вещь, из-за которой хочется умыть не только руки, но и все тело, вывернуть собственные органы и заменить на новые.       Мужчина выбежал из комнаты. Слезы полились по покрасневшим щекам, пальцы задрожали, все тело окутал дичайший холод. Ноги подкосились, Юнги кое-как добежал до дивана на первом этаже. Накрылся пледом, но тот никак не помог. Из легких словно выбился весь воздух, челюсть зацокала. Юнги сжал ткань подушки слишком слабо даже для того, чтобы ощутить хоть что-то под собой, что уж там говорить об успокоении. Настолько тяжело было лет семь назад, если не больше, и тело, давно отвыкшее вообще хоть как-то спасать само себя, сейчас ходило ходуном, немело и дрожало.       Кажется, это длилось вечность. Слезы оставляли соленые и липкие дорожки на горячих щеках, а Юнги старался откинуть страшную картину куда подальше, желательно в самые глубины сознания, но не выходило. Боль и шипящее чувство вины, словно кислота на ране, раздирали душу и разум, душили в громкой ненависти к самому себе.       - Мяу-хен… - теплая ладонь накрыла ледяные пальцы, но Юнги только зашептал что-то невнятное наподобие «уйди».       Сокджин устало протер лицо двумя руками. На вид паническая атака и, кажется, нехилая такая. Парень не знал, что делать, ведь изначально не догадывался о причине. Он растерялся, забегал глазами по искаженному страхом лицу, поджал губы. Ему не осталось ничего, кроме как просто подоткнуть плед и, поддавшись неведомому порыву эмпатии, мягко опустить губы на мокрый от пота лоб. Горячий.       Сокджин погладил волосы Юнги, а потом прошел на кухню. С большей долей вероятности он не найдет ни успокоительное, ни жаропонижающее, если таковые вообще имеются, зато сможет сделать чай. Пока чайник грелся и Сокджин хлопотал у стола и полок, желая найти хотя бы подобие сладкого, Юнги, кажется немного успокоился. Ну или уснул.       - хен, - прошептал Ким, поглаживая старшего по плечу.       Тот сразу проснулся и, пока его не схватил новый приступ, схватил губами край чашки. Глотнул немного, неосознанно прижимаясь мокрым затылком к теплой ладони.       - хен, ты в порядке?       Юнги не ответил. Взглянул на Сокджина и еле как сдержался, чтобы не зареветь. Эти карие, такие преданные и круглые глаза они опять показались знакомыми, и на этот раз Юнги схватился за тело младшего и ткнулся куда-то в его ребра.       Ким не слабо так опешил, но ни гадать, ни рассуждать не стал. Он сам устал за весь день настолько, что сейчас не смог сдержать зевок.       - Мяу-хен, давай, - он встал, подхватил Юнги под колени и прижал к себе.       И, честное слово, Мин хотел возмутиться, послать куда подальше, ведь он взрослый мужик, но сил не было даже на то, чтобы открыть глаза полностью. Он только прижался к горячему телу, подобное грелке, позволил снять с себя майку и опустить на кровать. Ну как позволил. Просто не препятствовал. Почему-то Сокджин не вызывал у него желания оттолкнуть и даже наоборот: Юнги, как бы он не хотел это признавать, нуждался в том, чтобы узнать, что такое забота. И как же давно он ее не испытывал. Более того, кажется никогда.       Панику как рукой сняло. Он почти преданно прижался к Сокджину, ощущая, как тот почти укрывает его собой. Юнги впервые за все свои двадцать шесть деть ощутил себя по-настоящему маленьким и таким нужным. Сердце перестало долбить в груди, пальцы приятно онемели, а тяжелые веки закрылись сами собой. О нем заботятся. Его любят? Это была последняя мысль, которая мелькнула в помутненном сознании прежде, чем Юнги провалился в тягучий сон.