Пустая комната

- И какой теперь у нас план? – собеседник криво ухмылялся, каждый раз, когда я поднимал на него взгляд. У него неприятные округлые черты лица, прячущие в себе уродливый нос-картошку, покрасневшие глаза с нависшим веком и слишком тонкие губы. Казалось, что я смотрю на поросенка в человеческом обличии. Гадость. Стараюсь отвести взгляд как можно быстрее, чтобы не сработал рвотный рефлекс. И не вижу, но чувствую, как его губы растягиваются в тонкую ниточку-улыбку. Иногда, когда я подолгу смотрю на него, в голове пробегает мысль о том, что возможно, такому человеку не следовало существовать на этой земле. Неправильные мысли, знаю. Но как же он бесит! - В молчанку играем? Знаешь, если бы тебя сейчас увидел кто-то из знакомых, он бы испытал большее отвращение чем от прочтения «Повелителя мух». - Ха-ха. Очень смешно, шутник хренов. Давно диплом клоуна получил? - А то ты не знаешь. Лет в 9, когда… - Заткнись. Не надо каждый раз это вспоминать, эта жалость к себе из-за какой-то херни, даю слово, ты ей наслаждаешься. Убого. Прекращай. - Ладно. Тишина снова заполнила метровый коридорчик однокомнатной квартиры. Мысли в голове метались одна за одной, не давая погрузиться в блаженную пустоту. Нужно больше работать, взять дополнительные смены, раздавать листовки по выходным, помочь брату присмотреть за племянником, приехать к «той женщине», забрать наконец последнюю коробку с вещами. Купить корм собаке. Я же могу прожить без еды несколько дней, ничего не измениться. Но пес – моя ответственность. Я обязан предоставить ему хорошие условия. - Хватит уже о еде. Что теперь? Бинты? - А нахрена? И антисептика нет. Все как обычно «на отьебись». Приподнимаю руку, изрезанную от локтя до плеча, в приступе очередного идиотизма. Кровь уже подсохла и некрасиво трескается при растягивании кусочка плоти двумя пальцами. Не больно даже. Может от холода так. Все же, сидеть в коридоре на полу в ноябре не самая гениальная идея. Здесь нет «новых окон» из пластика, как их привыкли называть в моей деревне. Все старое и деревянное. Поэтому пол, продуваемый от балкона, по температуре не лучше уличного асфальта. Где-то на самом краю сознания остаток здравого смысла говорит что простуды не избежать. Ну и похуй. - Идиот. - Уж чья бы корова мычала… Провожу языком по порезам, стараясь почувствовать этот металлический привкус, но засохшая кровь совсем не в кайф. Нужно было свежие раны лизать. Поворот головы. В его глазах я снова вижу эту гадостную усмешку. Совсем не веселую. Он смотрит на меня как на кусок мяса в холодильнике, который протух еще три дня назад. Я разморозил его, но так и не приготовил. Выкинуть забыл. Или не захотел. Жалко. Мысли переключаются на свалку, в которую я превратил эту квартиру буквально за месяц. От этого ловлю двойную дозу ненависти к себе. - Нужно прибраться. Посуду бы помыть, одежду…может в воду окунуть. Пол липкий. Это то пятно от рэд-булла, серьезно? Ну ты и мудак. - Вытереть хотел сразу. Но забил. Молча прикрываю глаза, роняя голову на колени. Да пошло оно все. На ощупь тянусь к зажигалке на советской тумбочке с зеркалом, шаря по лакированной поверхности пальцами. Шапка, ключи, отвертка, сигареты, чеки всякие...Где она? - А, точно. На кухне. Вставать не хочется. Онемевшее тело ощущается с каждым днем словно лишний груз, который я тащу просто из упрямства. Заставляю все эти мышцы, налепленные на кости и обтянутые кожей совершать какие-то действия. Отвратительно. Мерзко. Чужое оно мне. Не мое. Мешает… Но надо встать, если я хочу почувствовать еще хоть что-то кроме холода и пустоты. «Раз. Два. Три.» Неуклюже опираюсь о пол ладонью, ощущая мелкие песчинки, шерсть и троллейбусный сентябрьский чек. Глаза открыл - не хочу врезаться в кухонную дверь. Аккуратно нажимаю на ручку и мысли снова бегут как тройка коней в упряжке, но рвущихся в разные стороны. Недавно эту ручку сломали. Винтики пришлось вкручивать снова, но теперь каждый раз есть опасение, что, если нажму слишком резко или слишком сильно, она снова развалится и я застряну на кухне навсегда. Ну или до тех пор, пока от злости не разобью стекло. Дверь то старая, со стеклянным прямоугольником посередине и пожелтевшей краской. Жалкое зрелище, как в принципе и все здесь. - Ну привет родная. Зажигалка ложится в руку, привычным движением щелкает кнопка и я жду, когда огонь достаточно нагреет железное основание и отверстие конструкции. - Трус. И без тебя знаю. Молча прикрываю глаза и сжимаю зубами губы, изо всей силы прижимая к руке раскаленное железо. Или это другой материал, не знаю. Все внутри вопит, чтобы я немедленно убрал источник боли подальше. Но я контролирую это. Еще недостаточно. В какой момент это все началось? Когда я стал таким жалким отбросом общества, единственным умением которого является отпускать каламбуры в сети? Кажется лет в 13-14. В тот вечер я был один. Мне было хреново. Бабушка в церкви, как всегда, положа свое здоровье, деньги и время на служение несуществующему мужику на небе. А мать чистила за свиньями отсеки. Вроде. Или она тогда уже сменила работу? Какая к черту разница. Главное, что она была далеко, а это значит, что еще хотя-бы час ребенок в моем лице не будет нервно дергаться от каждого шороха. Я помню, как схватил нож и минуту стоял со слезами на глазах, не решаясь сделать надрез и все закончить. Так и не решившись, я перевернул руку и со всей яростью полоснул по коже сверху. Нож был тупой, даром что бабушка точила его раз в месяц. Поэтому порезы были как от кошки. Но мне хватило. Я как загипнотизированный смотрел на бусинки алой субстанции и тогда я впервые провел языком по свежему порезу ощутив этот незабываемый железно-солоноватый привкус во рту. Сейчас мне 23, и я прошел через такое дерьмище, что пары легких ранок мне стало мало. На моих предплечьях и плечах уже почти нет свободного места среди мерзких вспухших белых полос. Каждый раз я обещаю себе что это последний порез. И каждый раз знаю, что плевать, сколько пройдет времени – день, неделя, год, три. Эта херня вернется в еще большем обьеме и если на руках не будет места, всегда есть остальные участки тела. Какой позитивный настрой. - Остыла. Со вздохом убираю холодную зажигалку на стол. Кожа в месте прижигания уже отмечена белым кругляшом и зудит. Спустя пару часов станет красной. Даже не знаю, как описать это желание потрогать место ожога пальцами, ощутить этот маленький выступ-полумесяц болящей плоти. Кто я такой, чтобы отказывать своим желаниям? Странно-приятно это все. Заслужил ведь, вот и расплачиваюсь. - Сегодня сколько? Три? Хорошо, что зима на дворе. Мать не увидит под свитером эту хрень. - А еще лучше, чтобы она не только не увидела, но никогда и не узнала. Не просрал бы все деньги – сейчас пили бы алкашку вместо этой палевной дряни. От алкашки следов нет. Молчу. Знаю, что он прав. Но уже через секунду опять беру в руки зажигалку. Повторяю, как в залагавшей компьютерной игре Segа, свои действия снова и снова, пока что-то внутри не соглашается, что на сегодня этого достаточно. Отлично. Окна вздрагивают от порыва ветра и затылок обдувает холодом. Опять будет болеть ключица и колено из-за погоды. Почему-то именно зимой старые, новые, хронические болячки решают показать себя во всей красе. - Карма, дружище. Горьковато усмехаюсь потрескавшимися засохшими губами. Может и так. Может я все это заслужил. Не знаю чем. Всю жизнь играл послушного пай-мальчика под юбкой матери. Позволял решать за меня все, вплоть до выбора друзей. Не я решал, хочу ли я вообще родится. Не я решал, какой круг общения мне подходит. Не я решал где мне учиться и на кого поступать. Я даже не имел права голоса в том, какую одежду или прическу мне носить. Зато одно я выбрал сам. Дату своей смерти. Звон стекла и скуление пса снова вырвали из болота собственного разума. Нужно пойти поспать. - Сон? Что такое сон? А как же жвачка. - Из мыслей самоуничижительных, знаю. Завязывай смотреть тик ток, ты от него тупеешь. – фыркаю, почти весело, ощущая прилив дофамина от нанесенных повреждений, встав напротив тумбы в коридоре. Собеседник из зеркала в точности повторяет за мной, ухмыляясь. Может, одиночество действительно сводит с ума?